Мой чужой муж

От боли и осознания того, куда мы пришли.

– Успокойся, я умоляю тебя, не надо истерить! Даша, ты так себе хуже делаешь! Хватит!

– Нет! Это тебе хватит! Хватит ходить сюда! Я тоже тебя умоляла не выкидывать нас! Я видеть тебя не могу, мне больно, Марат. Твоей шлюхе тоже больно может быть, представляешь?

Мне не нужна теперь твоя правда. Мне она три года назад нужна была, когда я просила тебе поверить мне! Мне! Когда осталась одна на улице беременная, и не знала, где мне ночевать! А теперь мне все равно. Уйди, я не хочу ничего.

Твоей шлюхе ничего не нужно от тебя! Она уже ничего не может чувствовать, нечем! Ты получил что хотел, теперь ты доволен? Уйди, пожалуйста…

Слова потоком лились из меня, и я едва ли смогла остановится. Кажется, даже себя не слышала из-за всхлипываний постоянных. Словно вся боль моя наружу вышла, впервые перед мужчиной, и я показала свою слабость перед ним. Оголила свои чувства, не смогла сдержать боль, которую годами носила в себе.

Теперь же лежу на кровати, и едва ли могу вздохнуть от жжения в груди.

Слезы застилают глаза. Не вижу почти ничего из-за них. Кажется, что так больно мне еще никогда не было.

Вскрикиваю, когда после моих слов Марат сжимает кулак все той же забинтованной руки, и в стену им со всей дури ударяет. Снова, снова и снова, пока из нее не начинает осыпаться дорогая плитка. Прямо на пол, разбиваясь на мелкие осколки.

Марат ударяет кулаком о стену, а я слез не могу остановить. Что же мы сделали? Что натворили. Сами убили то, что было между нами.

Задушили эту любовь проклятую, искалечили ее, под корень срезали. а потом еще и сожгли. Нет ее больше, один только пепел на ветру развивается, разносится по сторонам бескрайнего поля.

Мужчина как зверь бешеный, дикий и ненормальный. Он останавливается лишь тогда, когда мы оба слышим отчетливый не невозможного неприятный хруст его кости. Очень сильный. Боже…Он сломал ее! После этого Марат молча разворачивается и уходит, со всей силы хлопнув дверью.

Становится трудно дышать. Каждый вдох дается с невероятной болью и тяжестью в животе, но это все равно проще пережить чем то, что в этот момент у меня внутри твориться.

Словно лавой раскаленной там поливают, по сердцу прямо, по живому.

Из последних сил отворачиваюсь к стене, слезы горькие соленые глотая. Что же мы наделали. Сами изувечили все то, что было у нас. Ничего не осталось кроме боли.

Я столько раз клялась себе, что выброшу его из сердца своего, забуду, но сама лишь обманывала себя.