Мой ангел злой, моя любовь…

Анна поймала внимательный взгляд Ивана Фомича, подкладывающего в печь дрова, принесенные со двора. В который раз он как-то странно смотрел на нее, бросая поленья в пламя, и этот взгляд еще недавно зародил в ней смутные подозрения. Анна поманила к себе его, когда он, кряхтя, выпрямился и уже направился к выходу.

— Сколько дров осталось, Иван Фомич, на дворе? Сколько вязанок? — и только глаза прищурила, когда тот отчего-то покраснел. А потом зашипела как кошка, которой прищемили хвост. — Глупцы! Глупцы! Вы ж нынче вольные с Дениской.

— За дальней просекой, — виновато опустил голову Иван Фомич, комкая в ладони край овчинного жилета, что носил в эту холодную пору в доме. — Нам Титович подсобил. Несколько деревьев всего. Коли Титович не проговорится, а он человек-надежа, то и не проведает никто.

— Этот лес принадлежит Оленину Андрею Павловичу, и то, что ты его рубишь… пусть даже несколько деревьев, — у Анны даже голова кругом пошла от минутного страха.

А потом снова тот самый укол в сердце короткий, словно кто-то решил всякий раз именно так напоминать ей о нем — через мимолетную, но такую острую боль в груди при упоминании его имени. Анна не могла оттого читать без перерывов письма от тетушки, что доставляли из Москвы, но и ждала те с таким нетерпением, какого даже не подозревала за собой.

И о том, что он не выделяет никого из привезенных в Москву девиц, желала знать, опасаясь прочитать обратное. Она знала, что Андрей редко бывает в Собрании и на частных балах и никогда не принимает участия в танцах по причине увечья. Но уже успел получить славу одного из желанных холостяков Москвы («что немудрено на фоне отсутствия в России многих офицеров армии», как подмечала Анна, отчего-то злясь, читая эти строки).