Мой ангел злой, моя любовь…

Вон и мадам Павлишина, еще пару лет назад так заискивающая перед Михаилом Львовичем в хлопотах о судьбе сына, ныне держит себя с Анной свысока, показывая порой какое одолжение она делает, помогая той, кто так опозорена в глазах всего уездного общества. И теперь она намеренно прикрыла глаза, показывая, что устала и не расположена вести бесед, пока карета медленно пробирается по распутице дороги к имению, некогда принадлежавшему Шепелевым. Анна с трудом терпела эти вынужденные совместные поездки с Павлишиной, но разве ныне у нее был выбор?

Но зато в том было и некое преимущество, что они были в карете не одни с мадам Элизой, и та не может выговаривать ей за поведение у церкви.

— … Да-да, той самой девицы, что живет теперь во флигеле усадебном с дитем, неясно от кого прижитым. Certes [534], наслышаны мы о том, что дите брата Шепелевой и дочери мадам, но тут так все неясно до сего дня… И дочь мадам, и девица Шепелева столько не появлялись в те дни, поди разберись, кто был в тягости-то. А ведь о последней столько толков было! Только вспомните! И недаром же помолвка расторгнута… On dit [535], аккурат из-за истории с тем уланом французской армии.

И снова пойдут толки по округе, снова проснутся кумушки и сплетницы. Снова за каждым шагом Анны будут наблюдать десятки глаз и в Гжатске, куда та ездила по делам изредка, и в храме, где бывала на службах. Она думала, что уже привыкла к этим толкам, но нет, даже воспоминание о них вызывало горечь. Как же жестоки люди порой! Особенно к тем, кто когда-то был выше их и нежданно упал вниз.

Уже в доме, доверив Сашеньку Пантелеевне, Анна поспешно убежала к себе, едва не запутавшись в подоле платья и редингота, перепрыгивая совсем неподобающим для девицы образом через ступени лестницы. Напрасно ей крикнула в спину мадам Элиза что-то. Слушать ее замечания и спорить с ней у Анны не было сейчас сил.