Меч ислама

Вместе вы — нечто большее. Эта картина доставит удовольствие господину Андреа Дориа, когда он ее увидит.

— Или любому другому бесстыдному негодяю, — сказал Просперо.

— Ха! — Широкие губы Филиппино разомкнулись в усмешке, обнажив зубы. Он погладил свою жидкую бородку. — И ты еще говоришь о стыде, жалкий дезертир?

— Я говорю о бесстыдстве. Это вам ближе. Глядя на Драгут-реиса и меня за одним веслом, вы, возможно, вспоминаете, как я спас доброе имя господина Андреа при Гойалатте. За это вы можете назвать меня глупцом, и я с вами соглашусь.

Видите ли, я был молод и еще не знал жизни. Я верил в благородство и благодарность, в честь и достоинство, в другие качества, которые так и остались вам неведомы.

Филиппино резко повернулся к стоящему позади него надсмотрщику.

— Дай мне плетку, — приказал он.

Но тут вмешался Ломеллино, который смотрел на происходящее с той же тревогой, с какой взирал на надсмотрщика, приковывавшего Просперо к скамье. Может быть, в нем заговорила честь. Или, зная, как обстоят дела в Генуе, он опасался заката звезды Дориа, что повлечет за собой падение Фрегозо и возвращение к власти Адорно.

А при этом плохо пришлось бы тем, кто издевался над Просперо в час его поражения. Как бы то ни было, он предостерегающе поднял руку.

— Что вы собираетесь делать?

— Что я собираюсь делать? Вот возьму плетку — и увидишь! Ломеллино дал надсмотрщику знак отойти. Его узкое лицо приняло решительное выражение."

"— Просперо Адорно сдался в плен мне. Хватит того, что вы украли мой выкуп.

Но он пока еще мой пленник. Я пошел вам навстречу, дав приковать его к этому веслу. С нас обоих довольно и этого срама.

— Никколо! — Филиппино был вне себя от ярости. — Ты слышал, что сказал мне этот пес?

— И что ты сказал ему… Да, я слышал. Еще секунду Филиппино кипел от гнева, потом рассмеялся, чтобы скрыть замешательство.

— Как будто то, что он — твой пленник, дает тебе право спорить с господином моим Андреа! Но послушай, друг мой… — Филиппино взял Ломеллино за рукав и повел прочь, словно забыв о Просперо.

На палубе они на некоторое время задержались, о чем-то серьезно беседуя. Затем Филиппино сошел в шлюпку и отправился на свой корабль.

— Да загадят собаки его могилу! — помолился Драгут, не обращая внимания на то, слышат ли его. — Так же, как и могилу великого Андреа, который обрек меня на этот ад. — Он посмотрел на Просперо и усмехнулся. — Если бы Аллах дал знать о том, что он мне уготовил, я бы предпочел плену смерть в схватке на палубе.