Любовь и гром

Вообще-то с револьвером на бедре и банданой на шее, которую он сейчас попросту разрезал, не желая тратить времени на узел, он практически ничем не отличался от любого жителя Запада. Не хватало только сапог со шпорами и шляпы. Тут Джослин заметила две свисающие впереди тоненькие косички. Они настолько сливались со всей остальной роскошной черной шевелюрой. Кольта, что были практически незаметны при таком тусклом освещении."

"Его брат Билли рассказывал ей об этом его пунктике. Кольт намеренно одевается так, чтобы ни у кого не возникало сомнений в его происхождении.

Причину такого поведения Билли объяснять не стал, но у Джослин возникло чувство, что с этим каким-то образом связана та горечь, которую она заметила в Кольте еще при первой встрече. Она вдруг очень пожалела, что не знает причины этой горечи, ибо, к своему вящему изумлению, поняла: больше всего на свете ей хочется избавить Кольта Сандера от боли и сделать его счастливым.

Джослин настолько погрузилась в свои мысли, что пропустила тот момент, когда могла увидеть Кольта во всем великолепии его наготы.

Спохватилась она лишь тогда, когда он поднял ее на руки, и, не задумываясь, выкрикнула:

— Подожди!

— Чего еще? — прохрипел он.

Идиотка! Не можешь же ты сказать ему, что хочешь посмотреть на его…

— Ничего.

— Хорошо, потому что я не могу больше ждать.

Направившись прямо к кровати. Кольт положил на нее Джослин и в следующее мгновение оказался уже на ней. Не успела она толком привыкнуть к его тяжести, как он коленом раздвинул ей ноги.

Но куда большим шоком для Джослин оказалось открытие, что он действительно не намерен ждать ни секунды. Она так и не увидела, зато хорошо ощутила ту самую плоть, которой он собирался наполнить ее. И это произойдет прямо сейчас.

Она попыталась сдержать его, прикрыть себя руками, но он перехватил ее запястья и удержал их. Это повергло ее в панику. Тогда он начал жадно целовать ее, заставляя почувствовать его нетерпение и пробуждая ответное желание.

Затем он посмотрел на Джослин с такой страстью, что она не сразу почувствовала его первую осторожную попытку войти в нее. Она заметила это только, когда он вышел и снова вошел, продвинувшись лишь на дюйм.

— Боже, какая ты тугая, — выдавил он сквозь стиснутые, как от боли, зубы. — Кажется, я мог бы провести весь остаток жизни внутри тебя, но слишком хочу тебя сейчас. Раскройся для меня, герцогиня, пока я не взорвался.