Комната убийств

Он ее едва знал, и она могла быть лишь осложнением в его жизни, в которой и без того полно забот. А теперь он столкнулся с трагедией, о которой говорили, и от него ждали соответствующих чувств. Возможно, Холстед не отличался от остальных мужчин. Он хотел домашнего покоя, со счастливой или хотя бы довольной женой, а не с постоянно горюющей матерью. Впрочем, это пройдет. Она простит себя за то, что не любила дочь; может быть, убедит себя, что на самом деле любила своего ребенка, сколь бы это ни было безосновательно.

Возможно, рассудок подскажет ей, что нельзя полюбить — даже свое дитя — усилием воли. Леди Холстед казалась скорее смущенной, нежели охваченной горем; ее руки тянулись к Дэлглишу, и в этом жесте не было трогательности — скорее признак истерики. Длинные ногти покрывал ярко-красный лак.

— Я все еще не могу в это поверить, — говорила она. — Даже ваше присутствие не помогает мне мыслить яснее. Поднимаясь в самолет, я воображала, как мы приземлимся и она будет нас ждать, объяснив затем, что все было ошибкой.

Я бы поверила, если бы ее увидела, но я не хочу ее видеть. Не думаю, что я смогу это перенести! Мне не придется на нее смотреть, правда? Они ведь не могут меня заставить?

Леди Холстед обратила отчаянный взгляд на мужа. Сэр Дэниел с трудом сдерживал нетерпение в голосе:

— Конечно, не могут! Если будет такая необходимость, я ее опознаю.

Она посмотрела на Дэлглиша:

— Когда ребенок умирает до тебя — это неестественно, такого не должно случаться.

— Да, — ответил он.

 — Такого не должно случаться.

Его собственный ребенок умер вместе со своей матерью вскоре после рождения. В последнее время Адам думал о них чаще, чем за все эти годы. Эти мысли приносили с собой давно покоящиеся на дне его памяти воспоминания: мертвая молодая жена; ранняя необдуманная женитьба, после того как он дал ей столь страстно желаемое — себя самого, и этот дар казался ему таким незначительным; лицо его сына, с выражением почти самодовольства — как если бы он раньше не знал ничего, а вот теперь знает все.

Тоска по умершему сыну растворилась в агонии жены и в захватившем его осознании собственного участия в некой общей скорби; он стал частью чего-то неизвестного раньше. Впрочем, долгие годы постепенно залечили раны. Он по-прежнему в день смерти жены ставил ей свечу: она бы так хотела. Но теперь, думая о ней, Дэлглиш испытывал светлую печаль, а не боль. Теперь, если бы все пошло хорошо, у него опять был бы ребенок — его и Эммы.