Когда шатается трон

Зарвавшихся секретарей почти всех извёл, против них обернул запущенный ими на местах террор.

Но тогда он был не один, и, опираясь на верные кадры, смог, умело интригуя и маневрируя, стравить властные кланы, а после того, как они сожрали друг друга, обновил номенклатуру чуть ли не на семьдесят процентов. Вычистил, выскреб страну, как добрая хозяйка сковородки. Может, потому и в войну выстояли."

"Тогда у него это получилось. А теперь? На кого он может опереться теперь? Как-то так вышло, что он остался один против всех.

Рявкнет, а одолеть эту свору не сможет, подставившись под ответный удар. Пока все боятся предпринимать резкие шаги, кругами ходят, помнят Гражданскую войну и «большую чистку». Страшно новую кровь пускать, не зная, чем это может закончиться. И ему страшно: джинна из запечатанной бутылки выпустить легко, трудно обратно загнать. Раскрутившийся маховик тридцать седьмого еле остановили, еще бы немного, и он всех смёл, как тех французских робеспьеров, что чужие головы на гильотине без разбора рубить стали. По краешку прошли. Навсегда тот испуг запомнили и уцелевшие жертвы, и их палачи.

Нет, на открытое противостояние теперь никто не решится. И его, если до дела дойдёт, постараются убрать тихо. В лучшем случае объявят больным и недееспособным, отправят куда-нибудь лечиться, помещая в газетах бюллетени о состоянии его здоровья. Но более вероятно, что он скоропостижно скончается от какой-нибудь хвори. Не оставят его в живых из опасения, что он может обратиться напрямую к народу.

Но и ему теперь в драку бросаться не следует — одному против всех. Надо вначале продвинуть на должности своих людей, хорошенько подготовиться, а потом…

Хотя, может, это старость… В молодости, когда на эксы шёл, для партии деньги добывая, да и после, на Гражданской, ни черта не боялся. В тридцатых по Москве один ходил без охраны, в шинельке и шапке-ушанке, хотя были уже покушения. А теперь страшно. Ошибиться страшно. Умереть страшно прежде времени.

Хочется на покой, чтобы тихо дожить свой век, уехать в Грузию, на родину, пить хорошее вино, произносить тосты с друзьями, которые еще живы. Грузины долго живут, может, еще лет десять, а то и двадцать ему судьба отпустит…

Так мыслит Иосиф Джугашвили. Но не так думает товарищ Сталин. Товарищ Сталин понимает, что тихой старости не будет — ослабит он вожжи, сшибут его и затопчут. Слишком он для всех опасен, слишком много знает и многим мозоли оттоптал.