Храни её

Разве сложно запомнить? — вспылила Виола. — Здесь дует всего пять ветров.

— Трамонтана, сирокко, либеччо… понан и мистраль.

— Повтори.

— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

Я имел несчастье сказать: «Вот это ветер!» Виола в раздражении шлепнула меня по плечу.

— У каждого слова свой смысл, Мимо. Назвать — значит понять. «Вот это ветер» — бессмысленная фраза. Ветер, который все сметает? Ветер, который разносит семена? Ветер, который заморозит посадки или согреет их? И что я за депутат, если слова для меня не имеют значения? Тогда я ничем не лучше других.

— Ладно, ладно, я понял.

— Тогда повтори.

— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

Я охотно потакал прихотям Виолы, хотя бы для того, чтобы скоротать время в пути. Зозо в тот день вез нас в деревню в соседней долине, на территории Гамбале. Утром к Виоле приходил мужчина. Сначала молча переминался, мял шляпу в руках. И только после получаса уговоров и рюмки граппы решился заговорить.

Виола устроилась на центральной площади, а старик тем временем сгонял своих соседей с проворством пастушьей собаки. Она заверила их в своей поддержке, пообещала, что дорога обогнет их долину, и задержалась, чтобы пожать протянутые руки.

— Шоссе — это прогресс! Ты против прогресса, что ли?

Виола усмирила поднявшийся гвалт одним движением руки.

— Шоссе — это противоположность прогресса. Да, все пойдет быстрее. Но все пойдет быстрее не туда. Деревни в этой долине превратятся в каменные кубики у подножия эстакады.

Довод попал в цель, и вилы ушли, недовольно ворча. Ложась в тот вечер спать, я завел привычку, которой придерживаюсь и до сих пор, возможно из суеверия, — стал повторять перед тем, как закрыть глаза и погрузиться в забвение: трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.

— Эммануэле убили! Убили Эммануэле!

Был полдень. Мы возвращались из Генуи, где официально зарегистрировали кандидатуру Виолы.