Храни её

Маркиз был единственный из нас, кто не изменился — с тех пор, как навсегда уселся в кресло и произнес свои последние внятные слова: «Он едет, едет». Его характерные черты, длинное лицо, всегда увенчанное зачесанными назад волосами, выдержали череду лет. Только глаз опустел и редко загорался снова. Мы говорили о политике, о праве голоса, предоставленном женщинам: «Ну и куда дальше? — хмыкнул Стефано. — Скоро и кобылы станут голосовать!» — а также о том, что на предстоящих выборах выдвинулся кандидатом один из сыновей Гамбале.

Маркиза сделала сыну выговор, проявив неожиданную прогрессивность взглядов. Себя она с трудом представляет в качестве избирательницы, потому что, как и большинство женщин, вовсе не разбирается в политике, но что плохого, если некоторые особенно образованные женщины получат такую возможность. В конце концов, они не глупее мужчин.

— Особенно таких, как ты, — добавила Виола, широко улыбаясь.

Стефано что-то буркнул себе под нос и запил досаду бокалом вина. Потом немножко попроклинали семейство Гамбале, вечную препону для садоводства.

Я действительно и совершенно искренне верил, что ужин пойдет нормально, что моя жизнь наконец-то войдет в спокойное русло. Но это если забыть, что застолье у Орсини, да и повсюду в Италии, от сицилийских палаццо до генуэзских лачуг, — не просто встреча за едой, а гораздо больше. Это сцена, где может разыграться и драма, и клоунада. И чем серьезнее тема, тем смешнее она иногда оборачивается.

Перед самым десертом Виола объявила:

— Я выставляю свою кандидатуру на выборы.

Если меня изберут, я буду вашим представителем в законодательном собрании.

Стефано поперхнулся наливкой, которой он запивал вторую порцию торта сакрипантина, закашлялся, покраснел и стал бить себя кулаком в грудь.

— Это шутка?

— Согласно Законодательному декрету номер семьдесят четыре, нет. Я имею право баллотироваться, что и сделаю.

Разразился эпический скандал. Маркиза, сбившись с пути прогресса, кричала, что дочь потеряла голову. Благородство крови несовместимо с низостью, хуже того, пошлостью выборной процедуры.

Стефано задыхался от возмущения: как женщина, особенно его сестра, может претендовать на такой пост?

— У тебя нет политического опыта, черт побери! — воскликнул он. — Это ни в какие ворота не лезет!

— Сколько тебе лет? — спокойно спросила Виола.

— Что? Сорок восемь. При чем тут мой возраст?

— За сорок восемь лет ты пережил две войны, обе были развязаны и велись нашей политической элитой.