Херувим

Наташа не чувствовала ничего, кроме блаженной счастливой слабости. Ей хотелось поскорее еще раз взять на руки своего мальчика, разглядеть личико, погладить темные слипшиеся волосики, приложить к груди и покормить.

– Твою ма-ать! – взревела Пантелеевна.

Наташа не сразу поняла, что произошло. Ей показалось, фельдшерица сделала что-то не то. Тело опять наполнилось кошмарной болью, и опять пришлось тужиться.

– Мама! – закричала Наташа из последних сил.

Боль кончилась так же внезапно, как началась. Но вместо живого писка повисла тишина.

Глава восемнадцатая

Анжела не могла уснуть, хотя выпила на ночь отвар валерьянки с пустырником. Дело было, конечно, не в том, что у нее зудело лицо.

Анжела начала думать. За последние полтора месяца это произошло с ней впервые. Раньше она только чувствовала. Всего три чувства – отчаяние, страх и тоска. Ничего больше.

Лежа с открытыми глазами в уютной чистой палате, глядя сквозь прорези повязки в потолок, Анжела думала о том, что вся ее жизнь была одним долгим интервью. Ей задавали вопросы, она отвечала. Вопросы были глупые и умные, злобные и восторженные, наглые и робкие.

У ее дяди был дом в тайге, под Свердловском. На все каникулы ее отправляли туда. Одинокого дядю, молчуна и выпивоху, она любила больше всех на свете, больше мамы с папой. Он был единственным человеком, который не задавал ей вопросов. Он научил ее, семилетнюю, играть на аккордеоне. При нем она могла орать свои песенки как угодно громко, часами вертеться перед большим мутным зеркалом, напяливать на себя всякие тряпки из бабкиного сундука и воображать грядущую славу, толпы поклонников, жгуче-ледяной огонь софитов, полутемные залы дорогих ресторанов, вулканический песок пляжей на Канарах, яхты, виллы, «Ягуары».

Ночью она выбегала из теплой избы босиком на снег в старом дядькином тельнике, присаживалась пописать подальше от крыльца. Задрав голову, она смотрела на звезды и представляла, как будет рассказывать об этом толпе журналистов на пресс-конференции и как искренне, как трогательно это прозвучит.