Новогодний Дозор

Я заглядывал в долину Ипра. Мой правнук был уборщиком в лабораториях Кюри и рассказывал о том, что видел. Я жил в восемнадцатом году в Петрограде и видел, как… Я знаю – теперь тому, кому мы служим, есть чем кормиться.

Ларин пожал плечами и стал смотреть, как, грузно хромая, к ним приближается доктор Панкевич. Наконец он встал у костра, тяжело оперся на трость.

– Фффууу, – проговорил он. – В анатомическом театре хватились тела. Шуму было! Счастье, что в республике такой бардак, все привыкли – пропажу трупа списали на разруху.

Ларин безрадостно рассмеялся. Он лично привез в лабораторию труп бродяги с тем же телосложением, что и у него, и сам поджег здание: после смерти профессора другого способа скрыть его работу не нашлось.

– Успокойтесь, доктор, – сказал он. – Сегодня вечером все решится.

Глаза Панкевича уехали куда-то в сторону, и он мелко закивал."

"– Да, да, сегодня… – внезапно подбородок доктора задрожал. Панкевич всхлипнул, вытащил платок.

– Вы так взволнованы, товарищ Панкевич, – бархатно промурлыкала за спиной Марина.

– «Товарищ»? – пробормотал доктор. – Что вы хотите этим сказать?

– Товарищ Панкевич вчера решил, что пора обратиться в угрозыск, – сказала Марина, – видимо, он считает, что мы тут преступники.

– Я не…

– Наверное, товарищ Панкевич думает, что мы зря избавились от профессора, – продолжала мурлыкать Марина, – наверное, он по нему скучает…

– Да, скучаю! – выкрикнул фальцетом побагровевший Панкевич и попятился.

– Шульга запаниковал, он чуть не сорвал нам все дело! – заорал Ларин.

– Не кипятитесь, милый, – остановила его Марина. – Итак, товарищ Панкевич… вы хотите встретиться со старым товарищем?

Кровь отхлынула от лица Панкевича. Старый цыган медленно поднялся; его коричневое лицо расколола беззубая ухмылка, подернутые белой пылью глаза вперились в старого врача.

– Вы не посмеете, – прошептал Панкевич.

– Посмотри на Того, Кто Спит, – прошелестел цыганский барон.

Панкевич тоненько вскрикнул и закрыл глаза ладонями. Продолжая кричать, он осел наземь, свернулся в комок и впился ногтями в свое лицо, раздирая кожу, срывая веки. Вскрики перешли в утробный вой, потом – хрип…

– Прощайте, Панкевич, – сказала Марина и отвернулась. Побледневший Ларин нырнул в ближайшую палатку; вскоре оттуда выскочили двое дюжих молодых цыган, подхватили тело доктора и потащили к краю пустыря.

Тарасов задыхался.