Каждый за себя

Потом подошел кто-то куда менее нервозный, видимо, старший, прервал спор, велев везти к доку — типа, «по запчастям всяко выгоднее, чем целую в бордель, хоть часть бабок отобьем». И ее опять повезли. На этот раз уже не устраивали удобнее, не укрывали одеялом, швырнули в багажник и рванули с места так, что пленницу мотнуло и приложило о борта сперва лбом, а потом затылком.

Слишком много всего за одну короткую ночь. А, может, утро уже? Наверное, утро… Тело закостенело от холода, а рассудок — от безразличия. Страх вымотал, и теперь Айя совершенно равнодушно ждала, что случится дальше.

Из машины ее выдернули чуть не за волосы.

Голова кружилась. Айя совсем потеряла ориентацию в пространстве. Ее бросили на что-то жесткое и холодное, снова посветили в глаза фонариком. Покрутили, ощупали, намазали живот холодным скользким гелем и неспешно провели датчиком УЗИ, затем стянули плечо жгутом, больно прищемив кожу фиксатором, но даже не обратили на это внимания и с хрустом всадили в руку иглу.

Голоса доносились издалека. Говорили, что здоровая, чистая, значит, можно брать всё — от сетчатки до сердца. Яростно и долго торговались. Потом сошлись. Снова подняли, но отнесли недалеко — в соседнюю комнату, где кулем свалили на кровать и оставили, наконец, одну.

Отходняк был жестоким. Все тело начало дико колоть, даже кончики пальцев, даже ребра и уши! А такого бешеного тремора у Айи и вовсе никогда не было — колотило, будто за отбойный молоток держалась.

Каморка оказалась тесной и темной — чулан с узкой кроватью. И воняло здесь хуже, чем в засорившемся туалете.

Айя кое-как села и обхватила себя руками за плечи. Замерзшая. Растерянная. Униженная. Почти голая. И грязная. В земле, медицинском геле, крови…

Когда за стеной раздался грохот выстрела, девушка подпрыгнула и забилась в угол кровати.

Дверь в кладовку высадили ударом ноги. Пленница вздрогнула всем телом и вжалась в стену. Орать не смогла.