Измена. Просчиталась, но...где?

Я уже не в том возрасте, чтобы обманывать саму себя и жертвовать своим душевным спокойствием в пользу ненужных игр.

— Я вот не пойму, то ли ты, Танька, отчаянная девка, то ли отчаявшаяся, — Карина, как всегда, была настроена самым что ни на есть воинственным образом, — я бы его провернула и выкинула, еще бы и всю репутацию в унитаз спустила, без порток оставила и не разрешила общаться с детьми.

— Да-да, мы уже все поняли, что ты амазонка, которая приторговывает на черном рынке скальпами провинившихся мужчин, — насмешливо сказала Милена.

— Ну, а в чем я не права. Изменил? Изменил. Детали не имеют значения.

Еще как имеют.

Если бы Прохоров был злостным изменщиком, если бы за моей спиной самозабвенно крутил шашни с Оленькой или с кем-то еще, постоянно обманывал, а потом с умным видом говорил, что я все не так поняла, или еще хуже — сказал бы хоть слово о том, что это я виновата в его загулах, а он желтый и пушистый, и вообще самец, которому положено полигамное разнообразие, дабы сохранить блеск в глазах и порох в пороховницах — я бы его и провернула, и выкинула, и все остальное, что требовала сделать Карина.

То, что произошло с нами, я даже не могла назвать изменой. Это парадокс, сюр и дешевая постановка бездарного режиссера. И пострадали здесь все. И я, и Прохоров, и дети. Мне оставалось только надеяться, что суке-Оленьке рано или поздно прилетит такой бумеранг, что будет хлебать полной ложкой и давиться, не успевая проглатывать.

Мне даже думать об ней не хотелось. Гадко.

Саранча. Нет, не саранча. Глиста, мечтающая поселиться в чьей-нибудь кишке и питаться за счет носителя.

Мутило от нее, от всей этой мерзкой ситуации.

Я мечтала перевернуть эту страницу нашей жизни и забыть, как страшный сон.

Мы с мужем сделали все, чтобы огородить свою семью от этой пиявки — и охрана, и полиция, и еще то, чем лучше на людях не светить. Теперь, если она сунется к нам, то ей впору будет заказывать деревяный ящик, обитый бархатом.

Я иногда думала, а почему сразу не сделали так? Как только она нарисовалась на горизонте, надо было давить ее так, чтобы голову не могла поднять, а мы все мялись, приличия какие-то соблюдали. Воспитание, мать его. Вера в то, что у любого человека где-то в глубине черепной коробки должен быть мозг. Хотя бы крошечный, но способный осознать, что такое хорошо, а что такое плохо."

"Увы.