Индульгенция 3. Без права на смерть

Я ответил ей тем же, отчего она знатно приохренела. Привыкла, видать, что все приходящие сюда целуют ее в жопу, а тут такой вот облом.

— Сообщите, что прибыл Его Темнейшество князь Раздоров.

— Студенты у нас все равны и не делятся на князей и простолюдинов, -зашипев, выдала она очевидную глупость.

— Так я еще формально не студент — посвящение будет только завтра. Так что иди и доложи.

— Я сама знаю, что мне делать! — сказала, как плюнула, она, всем своим видом показывая, что и с места не сдвинется.

Ладно, мы не гордые — можем и без стука войти.

Поэтому пока возмущенная жертва студенческого игнора поднимала жопу с кресла, я уже входил в святая святых академии.

Кабинет ректора Фриды Упыревой был воплощением алхимии времён — здесь сплетались старые заклинания и новые технологии, будто сама магия училась дышать в такт цифровому веку. Огромные окна, словно глаза древнего дракона, сверкали витражами из самоцветов, чьи грани переливались от алого рассвета до мерцающей синевы полночи. Вместо стёкол — сгустки застывшего света, оберегающие покой хозяйки от посторонних взглядов, но впускающие внутрь танцующие солнечные зайчики, которые сливались с голограммами на стенах.

Стены, выточенные из чёрного эбенового дерева, дышали рунами. Они вспыхивали приглушённым серебром, стоило Фриде провести пальцем по воздуху, вызывая архивные свитки или расписание лекций. Её рабочий стол, гладкий как река, текущая по Нави, парил над полом, лишённый ножек — будто вырезанный из единого куска ночи.

На нём соседствовали артефакты эпох: хрустальный глобус, где вместо материков пульсировали жилы магических лей-линий, и прозрачный планшет, чей экран мерцал зелёными символами древних заклятий. Рядом с электронной перьевой ручкой, записывающей мысли прямо в облачное хранилище академии, лежал пергамент, буквы на котором перестраивались сами, подчиняясь воле ректора.

Кресло за спиной Фриды напоминало трон из будущего — обтекаемый силуэт, биополимерная кожа цвета воронова крыла, но с подлокотниками, инкрустированными обсидиановыми драконами.

Их глаза, рубиновые капли, следили за каждым входящим, а когда комната пустовала, шептались на забытом языке о делах академии.

Над головой ректора висела люстра-хамелеон: днём — сдержанный светильник с аметистовыми подвесками, ночью — созвездие из капель жидкого света, проецирующее на потолок карты астральных измерений.

Книжные шкафы, достигавшие потолочных сводов, хранили не просто фолианты.