Имперский союз

– Ну вот, теперь у нас еще одним врагом стало больше, – тихо произнес Олег Щукин, все это время неподвижно стоявший у окна кабинета и вроде бы с безразличием наблюдавший за происходящим в садике перед дворцом.

Потом он повернулся к Бенкендорфу.

– Александр Христофорович, надо бы над Леонтием Васильевичем установить тайный надзор. Или я ничего не понимаю в людях, или с этим господином нам придется еще не раз встретиться. Такие, как он, не прощают.

– А, Бог не выдаст – Дубельт не съест! – неожиданно проговорил Бенкендорф и махнул рукой.

– Александр Христофорович! – удивленно вскрикнул император, подскочил к генералу и помог тому сесть в стоящее у стола кресло.

Щукин пошарил по карманам и, достав оттуда стеклянный цилиндрик с нитроглицерином, выкатил на ладонь шарик. Он подошел к Бенкендорфу.

– Александр Христофорович, – сказал Олег, – вот, положите это под язык. Подержите, пока не рассосется. Должно непременно помочь.

Взволнованный Николай схватил со стола звонок, вызвал лакея и велел немедленно пригласить в кабинет лейб-медика Мартина Мандта.

Услышав эту фамилию, Олег нахмурился. Уж больно нелестное мнение об этом человеке было как у его современников, так и у историков. В частности, долгое время считалось, что именно он по просьбе императора Николая передал ему яд, с помощью которого самодержец, окончательно разочаровавшись в жизни, совершил самоубийство. К тому же этот лекарь отличался тщеславием, карьеризмом и непомерной алчностью.

– Ваше величество, – сказал Щукин, – сегодня должен открыться портал и в XIX век вернутся из нашего времени Ольга Валерьевна, Брюллов и чета Одоевских. Я думаю, что взамен можно отправить в будущее раненого британца и Александра Христофоровича. Его подлечат в нашей клинике. С сердцем шутить нельзя – эта такая штука, без которой человек жить не может.

– Хорошо, – подумав немного, сказал Николай, – пусть будет так.

Тут без стука открылась дверь кабинета, и вошел, почти вбежал, сильно прихрамывая, человек, внешность которого заставила Щукина вздрогнуть.

– Ваше величество, – сказал он хриплым голосом по-немецки, – вы звали меня?

– Нет, голубчик, – ответил Николай, также по-немецки, – вы зря так спешили. Просто графу Бенкендорфу стало нехорошо.