Игры в любовь и смерть. Книги 1-3

Изучающе оглядев посетителя, он пригласил его в маленькую гостиную, где было очень тепло благодаря плотным шторам и весело пляшущему огню в камине.

— В чем дело? — спросил шевалье. — Почему Тулан не пришел сам? И кто вы такой? Мне назвали фамилию Мюллер… Я верно расслышал?

— Да, я действительно так представился, но это всего лишь псевдоним. Я барон де Бац.

— Вы ничуть на него не похожи.

— В этом-то и соль! — засмеялся Жан. — А так вы меня узнаете? — Он снял парик и запотевшие очки. — Мне не хотелось бы при вас выплевывать резиновые шарики, от которых мои щеки стали такими круглыми…

Но генерал уже узнал его.

— Так намного лучше. Садитесь здесь и наденьте все это опять. В образе Мюллера вы будете в большей безопасности. Вы действительно видели Тулана?

— Нет. Но сегодня я встречался с Лепитром, который зашел ко мне наудачу, надеясь застать меня дома.

— Да, все думали, что вы эмигрировали. Что, кстати, было бы довольно разумно после вашей безрассудной попытки спасти короля. И все же, несмотря на все ее безрассудство, мне жаль, что вы не вспомнили обо мне, когда готовили ее.

— Зачем же, помилуй бог? Чтобы предатель, проваливший дело, прибавил еще одно имя к своему списку?

— Возможно, я смог бы вовремя его определить. Я неплохо знаю своих современников.

— Я тоже полагал, что разбираюсь в людях, но человек, к сожалению, уязвим. Но я пришел к вам не для того, чтобы обсуждать мою «безрассудную попытку», которую, впрочем, все назвали бы героической, если бы она увенчалась успехом. Должен также добавить, что я вовсе не собирался эмигрировать.

Де Жарже нахмурился:

— Я думаю, вы преувеличиваете. Разумеется, Лепитр не герой без страха и упрека, но он так предан королеве и ее детям… И этот скромный преподаватель словесности изо всех сил борется с весьма понятной человеческой слабостью.

— Чтобы оформить паспорта?

— Да. Бумаги, которые может достать Лепитр, выдержат любую, самую серьезную проверку, чего не скажешь о фальшивых документах, как бы хорошо они ни были сделаны.

Де Бац не стал рассказывать о том, какие радужные перспективы он нарисовал перед преподавателем словесности. Для него было совершенно очевидно, что шевалье де Жарже — крепкий орешек.