Игра без правил

Хряк моментально понял три вещи: во-первых, то, что Стручок окончательно и бесповоротно сошел с нарезки и вот-вот засадит ему промеж глаз пулю из тяжелого и очень мощного пистолета отечественного производства; во-вторых, он понял, что ему наконец предоставлена единственная в своем роде возможность убрать этого бешеного пса на вполне законном основании, а именно в целях самозащиты; и, в-третьих, он с предельной ясностью осознал, что ему просто необходимо как можно скорее выбраться отсюда, сесть в машину и ехать на предельной скорости до тех пор, пока дорога не упрется в край земли.

Поэтому Хряк быстрым и плавным движением вскинул тяжелый АКМ без приклада, держа его в одной руке, и выпустил половину рожка, целясь в балкон.

Он где-то слышал, что АКМ – штурмовой автомат.

Ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление он не мог, но сейчас ему показалось, что оно не так уж далеко от истины. Пули – всего пятнадцать пуль! – снесли часть барьера, отделявшего балкон от зала. Те из них, что угодили в Горохова, спиной вперед вышвырнули его с балкона в коридор офиса.

Глядя на густые, медленно оплывающие кровавые кляксы на изрешеченной стене возле двери, Хряк решил, что насчет Стручка можно не сомневаться, но тут на фоне дверного проема вдруг, как чертик из табакерки, возникла фигура с пистолетом в руке, и остатки волос на голове Хряка поднялись дыбом, словно у них вдруг случилась эрекция: он решил, что перед ним восставший из мертвых Стручок. Хряк снова вскинул автомат, но человек на балконе не стал дожидаться второй очереди: спортивный мелкокалиберный пистолет в его руке сухо и резко щелкнул, и Хряк мгновенно сделался похожим на покойного Кутузова: стал таким же одноглазым и таким же мертвым.

– Ну, мудачье, – обратился Подберезский к растерявшейся охране, молча наблюдавшей за ходом событий, – куда вы наших ребят подевали?

Ему ответили автоматной очередью. Завязалась перестрелка, пролившаяся ровно столько времени, сколько понадобилось группе горбоносого сержанта Ромы на то, чтобы пробиться через вопящую толпу в коридоре и выйти в тыл охранникам, а именно секунд двадцать-двадцать пять.

Когда Подберезский отыскал наконец Комбата и склонился над ним, тот открыл нехорошие, ярко-алые от внутренних кровоизлияний глаза и некоторое время разглядывал своего бывшего подчиненного, как некое редкое и не вполне объяснимое явление природы. Потом он с трудом разлепил распухшие губы и сказал:

– Привет, Андрюха.