Ямщина

Выходя из постоялого двора, Боровой пинком открыл дверь, на крыльце задержался, словно забыл что-то, но затем плюнул и подался к подводе. Устроившись на возу, он даже не оглянулся на Петра и снова замер неподвижной глыбой, еще ниже опустив голову.

После этой ранней остановки роздыху лошадям не давали до вечера. В сумерках уже Боровой свернул с тракта и по какой-то заячьей тропе, немилосердно лупцуя коня бичом, выбрался к приземистой избушке, приткнувшейся едва не вплотную к старым огромным ветлам, которые мрачно чернели посреди синеватого снега.

— Тут ночуем, — объявил Боровой, — спать по очереди будем, ружье достань, держи под рукой. Коней распрягай, а я пойду гляну…

Он скрылся в избушке, и скоро из низенькой трубы пошел ленивый дымок. Петр распряг лошадей, щедро отсыпал им овса и огляделся. Место было глухое — никаких следов: ни конских, ни человеческих. Только спиленный неподалеку от избушки тополь, раскряжеванный на чурки, напоминал, что по лету или по осени здесь были люди.

Из гущи ветельника на поляну стали наползать потемки.

Боровой высунулся в дверь избушки, позвал Петра:

— Давай сюда! Пельмени скоро поспеют.

Петр достал ружье, укромно лежавшее на возу, еще раз оглядел поляну и вошел в избушку, где в низенькой печке, обмазанной глиной, постреливали дрова, а в чугунке уже булькали замороженные пельмени, настряпанные Феклушей в дорогу в полном изобилии.

Приоткрыв дверку печки, чтобы в избушке стало чуть посветлее, они молча поели пельменей, а после долго смотрели на весело пляшущий огонь.

— Так, господин офицер, — словно очнувшись, Боровой вскинул голову, ухватил Петра за рукав и притянул к себе, — слушай меня хорошенько и запоминай.

— Ничего не уяснил. Одни загадки, а разгадывать их у меня нет никакого желания.

— Будет, будет желание! Как на хвост наступят да прищемят побольней — оно сразу появится. А теперь спать ложись, а я на караул, на морозец, чтоб не дремать.