Ямщина

Боровой изредка оглядывался, оборачиваясь всем туловищем, проверяя — не отстал ли Петр, затем понужал коня и снова застывал на возу неподвижной глыбой, низко опустив голову в старой, лохматой шапке. Был он в это утро смурной, неразговорчивый, сердито сводил белесые брови над переносицей, и его маленькие глазки совсем терялись на широком, необъятном лице. Какая-то неизвестная тревога мучила Борового, но Петр не расспрашивал. Придет время — сам расскажет, не может ведь он без конца водить своего напарника в потемках. Вот доберутся до места — и тогда все станет ясным.

Длинна и скучна дорога, когда лошадки бредут неторопкой рысью, и только встающее над горизонтом солнце да яркое сияние округи под ним наполняли взгляд разнообразием. Под мерное движение приходили такие же неспешные мысли, и Петр вдруг поймал себя на том, что ему сейчас больше всего хочется вернуться к Дюжеву, который стал для него почти родным, снова увидеть Феклушу. «Как быстро человек привыкает даже к чужому гнезду, — думал он, — если этот человек бездомный.

— А я есть!

На душе стало легче, словно ему не хватало именно этих слов, сказанных прямо в огромный мир, расстилающийся вокруг.

У первого же постоялого двора Боровой сделал роздых, а на вопрос Петра — не рано ли? — сердито буркнул:

— В самый раз, еще успеем, наскачемся…

Обед подавала разбитная, шаловливая бабенка, которая в открытую пялилась на Петра и даже попыталась затеять разговор, спросив, откуда и далеко ли они едут, но Боровой сурово ее пресек:

— Цыть, мокрощелка, не до тебя!

Заказал чаю и водки, долго пил то и другое, вперемешку, никуда не торопился, словно собирался сидеть здесь до самого вечера, а может, и ночевать.

— Может, пора? — не выдержал Петр.

— А куда ты торопишься, офицерик мой разлюбезный? Думашь, там калачей напекли?! Там таки коврижки ждут — не прожевать! Ладно, поехали!"

"Нахлобучил на самые глаза шапку, и вид у него стал еще угрюмей.