Яма (СИ)

СЕРЕЖА: Сама догадаешься?

Республика Кузентай: Песня! Какая песня на вызове?

Покопавшись в телефоне, он отправил трек на воспроизведение аудиосистемы.

Я бы вынес сотни раз боль,

не замерз, когда вокруг снег,

мне бы сладкою была соль, если б рябом ты была век.

Не тревожным спал бы я сном,

не болел бы от тоски, нет,

только ждал тебя к себе в дом, словно солнца поутру свет.

Я б других не замечал лиц,

я бы твой боготворил дух,

всех бы синих подарил птиц, жаль, что нет у вас таких двух[2].

СЕРЕЖА: Выходи, Кузя.

Республика Кузентай: Я стесняюсь.

СЕРЕЖА: Да ладно… Выходи уже.

Республика Кузентай: Спускаюсь.

Она появилась минут пять спустя. В коротеньком белом сарафане, с волнистым подолом которого ветер сходу начал шаловливую игру.

— Сегодня такая погода замечательная. Мы можем поехать к морю? Представляешь, как там, должно быть, замечательно! Я буквально ощущаю этот влажный горячий соленый бриз.

Сглотнув, Градский попытался сосредоточиться на Плюшкиной болтовне.

Все же порой отец дело говорил. Не в бровь, а в глаз — чертяка. Вот так вот, сходу, на людях, вопреки всем отвлекающим факторам, накатило зверское возбуждение и перешло все допустимые нормы. Мышечные ткани стянуло напряжением. Каменный стояк выразительно оттопырил черную джинсу. Кровь по венам покатила такая раскаленная, что одномоментно жарко стало, а в зобу дыхание сперло.

Смотрел на улыбающуюся и тараторящую без умолку Кузю, мимоходом недоумевая, что же именно вызывает такие сильные эмоции? Ведь с первого взгляда не терял речи от ее красоты неземной.

Возможно, причиной его помешательства являлось то, что Ника не умела держать язык за зубами и впадала из крайности в крайность. Вела себя либо слишком развязно, либо чересчур миленько, озвучивая самые обыкновенные слова.

Co временем устаканилось ощущение, что краше нее на свете нет. Лучше нее — нет. Плюшка — Вселенная. Все другие — безликие зрители.

Раз за разом, с несменной методичностью, при виде нее дыхание перехватывало.

— Поедем, Сереж?

Глянул на облепленную галдящей толпой скамейку. Разнобой голосов врывался в их с Кузей разговор и тут же обесценивался в слепом одностороннем интересе.