Я его достану!

 — Но это совершенно не нужно, по вам и так все видно.

— Что видно-то? В темноте почти сидим. Или вы, как кот, ночью все видите?

Он неожиданно весело рассмеялся.

— Так меня еще не называли.

— Как? Котом? А как называли?

— Вам не понравится.

— Ну и что. Нам с вами детей не крестить. Мне просто интересно.

— Праздное любопытство — еще одна черта типичного журналиста. Вы всюду суете свой нос, зачастую просто так, из любви к искусству, а вовсе не по производственной необходимости.

— Понятно. Ну так как вас называют? Слушайте, тут темно, я не увижу, если вы покраснеете.

Он громко хмыкнул, но снова промолчал.

Я же невольно задумалась о его словах. Про типичного журналиста, который ни в чем толком не разбирается, но все равно пишет, а еще страдает нездоровым любопытством. Чушь! Все не так. Я даже головой махнула, чтобы ушли глупые мысли.

Продолжать нашу странную перепалку он явно не стремился. Уткнулся в телефон и отвечал на сообщения, которые, похоже, стали приходить ему безостановочно. Как минимум одна общность у нас есть — оба умеем работать в застрявшем лифте."

"А еще я немножко, но все-таки разглядела этого ненавистника журналистов. Резкий профиль, нос с небольшой горбинкой, высокие острые скулы, плотно сжатые губы, волосы, зачесанные назад, кажется, слегка вьющиеся. Сейчас в полумраке он был похож на большую мрачную хищную птицу.

— Ну как? Понятно, когда нас вытащат, или надо звонить диспетчеру? — деловито поинтересовалась я. С того момента, как он сказал кому-то, что не намерен здесь час торчать, прошло уже тридцать пять минут.

Не то чтобы мне было страшно, но уже очень хотелось увидеть свет и вдохнуть свежий воздух.

— На подъезде пробка в три километра, техники к нам пешком идут, — мрачным голосом заявил мой «добродушный» сосед. — Что за бред?!

Он вдруг развернулся и изо всей силы врезал кулаком по стенке кабины, которая

тут же жалобно задребезжала за моей спиной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— С ума сошли?! — закричала я.