Горькая полынь моей памяти

Рука сама ласкала в необходимом Эле темпе, его тело не принадлежало ему, оно подчинялось горечи, которой он дышал, жил, благодаря чему существовал.

– Нет, – он посмотрел в отражение.

Мужская рука с выступающими венами между стройных, загорелых женских ног. Задранное платье, край прозрачных трусов, расфокусированный васильковый взгляд и порозовевшие щёки. Неимоверно вульгарная картина. Вид, от которого сносило остатки самообладания. Он смотрел в васильковые всполохи через зеркало, она врезалась в него взглядом, облизнув губы.

Откинулась на плечо, демонстрируя изящную шею, глубоко вздохнула, выдохнула со стоном, глаза закрыла, словно не выдержала пристального взгляда через зеркало. Перегнулся и впился долгим поцелуем, продолжая удерживать, ласкать, не давая кончить, пока слёзы не покатились по нежной, ароматной коже. Он лизнул щёку, чувствуя соль и горечь, и потерялся, как от сильнейшего афродизиака.

Одним движением расправился с ремнём, пуговицей и молнией на брюках, приспустил бельё.

Следующим расправился с женскими трусиками, сдёргивая их вниз по бёдрам, давая переступить, отправляя ногой прочь клочок ткани. Платье давно задрано, осталось немного прогнуть женскую поясницу и войти, встретившись с синим, пронизывающим взглядом.

Она упиралась в зеркало. Смотрела в отражение, а он не мог оторвать взгляда, остановиться. Двигался как одержимый, тонул в оглушающем, неиссякаемом желании, иногда заглушая вскрики поцелуями или зажимая Эле рот рукой.

Позже Дамир развалился на краю кровати, блаженно улыбаясь, чувствуя, как щекочут лицо пряди волос Эли, устроившейся на его плече, так же улыбающейся, едва не мурлыкающей. Кошка…

Эля… Эля… Эля. Эля!

– Может, ты штаны наденешь? – услышал хрипловатый голос в ухе. Глубокий, манящий.

– Не-а, – он дёрнул ногами, давая брюкам окончательно скатиться к щиколоткам.

– Надо вставать.

– Надо, – согласился мужчина.

Пятнадцатиминутное отсутствие Серафима не заметит, а потом отправится на поиски и найдёт.

Право на личную жизнь родителей рыжулька не признавала, хорошо, что прошла пора ревности, но не стоит будить лихо в шестилетнем тихо. Поначалу Серафима ревновала маму, ревновала сильно. Как только начала подозревать, что дядя Дамир претендует на внимание мамы – всю лояльность как языком слизало.

Дочка обижалась, дулась, а то и плакала.