Волынская мадонна

Леся Приходько быстро погружалась в какой-то анабиоз, переставала реагировать на раздражители, равнодушно смотрела перед собой, ничего не замечала. По приказу Шелеста экзекуторы обходились без рукоприкладства, ограничивались ярким светом в лицо, психологическим прессингом.

В четыре часа дня майор отдал приказ прекратить допросы, всех задержанных отвести в камеры. Противно было на душе. Он никогда не чувствовал себя бездушным палачом, искренне верил, что вершит закон и справедливость, а сегодня душу что-то сдавило.

Он прикорнул на жестком диване в соседнем кабинете и в шесть вечера вскочил с больной головой. Надо же, целых два часа проспал! Сколько полезных дел можно было сделать за это время!

Зевающего Гальперина майор отправил спать на тот же диван, сам сидел за столом, нахохленный как петух, листал какие-то бумаги. Его не покидало странное чувство, что пока он спал, произошло нечто очень важное.

– Разрешите, товарищ майор? – В кабинет просунулся капитан Кисляр. – К старшему сержанту Гусличу обратился местный житель, некто Левко Кирык.

У Станислава неприятно засосало под ложечкой. Он предпочел размять кости, прогулялся.

В епархии Кисляра под хмурыми взорами двух оперативников прозябал мужичок не самого аристократичного вида, в залатанном пиджачке, мешковатых брюках. Он нервно приглаживал пятерней чахлые волосинки на макушке, заметно волновался.

– Вот это и есть наш дорогой Левко Кирык, – представил его Кисляр. – Ребята, спасибо, погуляйте.

Сотрудники НКВД послушно испарились. Мужичонка вскочил, вытянулся по стойке смирно.

– Вольно, пан Левко! – заявил Шелест и усмехнулся: – Сиди уж, нечего тут прыгать. Признавайся, чем знаменит.

– Мы чуть не шлепнули этого паршивца в прошлом месяце, – проговорил Кисляр. – Сейчас в аккурат сороковины справляли бы. Но он вроде одумался, на путь исправления встал, даже пару схронов нам выдал.

"– Федор Ильич, побойтесь Христа, – взмолился Кирык. – Вы же про меня знаете, чего неправду-то вешаете? Я у бандеровцев всего полмесяца пробыл. Хлопцы по дворам ходили, насильно меня загребли. Служить, говорят, некому, нашу родную украинскую независимость защищать.