Фарамунд

Не только их вождям, но часто жалует этим высоким званием целые воинские дружины! И все они с той минуты считаются римлянами.

Тревор задумался, подергал ус, Голос стал несколько мягче:

— Ну, если так... Хотя я бы все равно не бросил своих, однако... Не знаю, Редьярд. Это ты учился римской юрис... юристпу... словом, их премудростям, а я с мечом в руке служил им недолго. Зато потом защищал свои земли от тех же римлян. В этом Фарамунде я чувствую некую правоту. Не головой, а так... хребтом. Но я вижу, ты весь как струна.

Что ты задумал? Что ты задумал, Редьярд?

Редьярд опустил голову. В помещении повисло тяжелое молчание. Тревор поежился, из окна словно бы пахнуло зимой, а по всему помещению замелькали снежинки.

— Я должен выбирать, — ответил Редьярд не своим голосом. — Выбрать между культурой и... дикостью. Но культура, как мне говорят, чужая, а дикость — это мой народ. Да, мой народ дик и невежественен. Но культура... она не бывает чужой! Это... это культура!.. Знаешь, дядя, я уже сделал свой выбор.

Наверное, я сделал его давно, но не подворачивался случай... показать, на чьей я стороне.

— И что же...

— Я пошлю в Помпеум верного мне человека. Или даже сам поеду! Если там будут знать, то сумеют отразить нападение. Возможно, наконец-то погибнет этот безжалостный человек... и тогда эти завоевания прекратятся.

Тревор воскликнул с ужасом:

— Постой!.. А как же твоя клятва верности?

Редьярд ответил с болью в голосе:

— Дядя, мне очень больно и гадко... Но это во мне говорит прошлое.

Однако я теперь — христианин! А моя новая вера гласит, что всякие клятвы христианина перед язычником необязательны. Я могу быть верен только самому Господу Богу. И все делать для его величия и славы! Потому я считаю себя свободным от клятв этому Фарамунду.

— Редьярд, опомнись...

Он покачал головой:

— Дядя, это ты опомнись. Он зашел слишком далеко! Он уничтожает любое влияние Рима, а это... это я даже не знаю, как назвать! На величии Рима весь мир держится. Все законы, все правила — все создано в Риме.

Без Рима весь мир бы рухнул в хаос. И рухнет, так как варварские орды со всех сторон, как морские волны, бьют в твердыни Рима, подтачивая его несокрушимые прежде стены...

Тревор высвободился из его объятий. Глаза старый воин не поднимал, а когда заговорил, голос был тусклый, изломанный страданием:"

"— Редьярд, я люблю тебя. Ты всегда был мне как сын. Может быть, новая вера и освобождает человека от данных им клятв...