Его моя малышка

Но вот в том, что Гомельский любит дочку всей душой и даже не подозревает, что она, может быть, не его, Марина не сомневалась.

И поэтому испытывала к нему смешанные чувства. С одной стороны, ей было искренне его жаль, а с другой — она знала, что будет бороться за своего ребёнка до последнего вздоха, и лучше Гомельскому не стоять у неё на пути.

Но была у этой медали и третья сторона, ребро, гурт с таким сложным узором, что Марина боялась разбираться, что выбито на том ободке. Но с собой она привыкла быть честной.

Это мучило, что как мартовская кошка, она запала на чужого женатого мужика. Но ещё была надежда, что это мимолётное, временное, пустое, пройдёт, само. Если, конечно, он не будет так настойчив.

— Ваши документы на рассмотрении в финансовом отделе, Роман Евгеньевич, — обошла его Марина и равнодушно взялась за холодную ручку двери. — Я в них ничего не понимаю, поэтому на ваших встречах совершенно бесполезна.

— Думаете, я здесь для этого? — подошёл он вплотную и опёрся на вторую дверь, глядя на Марину сверху вниз.

Ветер шевелил его волосы. Солнце клонилось к закату прямо у него за спиной. А сердце в груди билось так, что казалось, выпрыгнет или разорвётся.

— А для чего вы здесь? — подняла Марина голову, чтобы взглянуть, а может утонуть в густой, как цветущая ряска, камышовой бархатной мягкости его глаз.

— Вы же не поверите, — подвинулся он, чтобы её не слепило.

— А если поверю? — усмехнулась она, давая ему шанс.

«Только не вздумай сказать, что я тебе нравлюсь», — уговаривала она его глаза, что смотрели на неё не моргая.

— Буду считать, что мне чертовски повезло.

Заскрипели ворота, поднимаясь и открывая склад, к которому Марине нужно было подъехать, но она не двинулась с места, ожидая ответа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если люди встречаются, значит, это кому-нибудь нужно, — перефразировал он известную цитату. — А я знаю, что должен быть здесь и знаю почему.

— И почему же?

— Потому что хочу.

«Даже так? — улыбнулась Марина. — Многообещающе».