Его моя малышка

Я иногда что думаю, то и говорю, совсем забывая, как это может быть невежливо, даже грубо. Погубит меня когда-нибудь эта прямота, — приложила она руку к груди. — Простите.

— Вы меня ничем не обидели, — улыбнулась Марина.

— Я же даже представиться забыла. Лиза, — по-мужски протянула она руку.

— Марина, — пожала её та, ничуть не смутившись.

Гомельская снова глянула на часы, словно кого-то ждала, но прежде чем уйти, показала на торт:

— Советую попробовать.

Она выпорхнула из зала, даже не оглянувшись на дочь.

Глазами Марина проводила Лизу с каким-то смешанным чувством разочарования и обиды.

Обиды за славную бойкую девочку, которая даже на своём дне рождения была не нужна собственной маме. Маме, что вела себя так, будто сама ещё ребёнок, а вынуждена нянчиться с младшей сестрой. Которая тяготилась своим материнством и тем, что пришлось чем-то поступиться ради этого, даже такой малостью, как ежедневные посещения ресторанов.

И разочарованием от Лизы Гомельской как от человека, которая страдания другого человека, его болезнь восприняла лишь как повод побаловать себя.

Марина невольно скривилась, но даже не успела отвести взгляд от двери, когда в неё уверенно вошла немолодая женщина. Невысокая, полная, деловая. Эдакая боевая гномиха, которой для полноты картины только топора на плече не хватало.

«Словно всю ночь спала на бигудях», — оценила Марина светлые локоны с заломами. И вспомнила, что уже думала так же, увидев подобную укладку, а потому и женщина показалась ей знакомой. Смутно знакомой.

Только что эти неопрятные кудри, что сама женщина, вызывали какие-то неприятные воспоминания.

— Иди к бабушке, именинница моя. Иди я тебя поцалую, — нарочито громко, неестественно, растягивая резавшее слух «а», произнесла женщина, протягивая пухлые руки к Диане, и Марина скривилась ещё больше. И этот голос тоже ей был знаком. Ощущением. Он словно вспарывал едва затягивающуюся рану снова и снова, каждый раз вонзаясь в уплывающее сознание этим акающим выговором.

Где же это было? Когда она его слышала? В роддоме?

— Ничаго, потом доиграешь, — насильно тискала бабушка Диану, пока та недовольно вопила и вырывалась.

«Наверно, Лиза действительно натуральная блондинка, — подумала Марина, когда, преодолев приступ дурноты, принялась рассматривать тёщу Гомельского. — А Дианка, значит, в отца, — после своего «нет» на вопрос о детях, пыталась Марина мыслить правдиво. А то, что Диана дочь и внучка Гомельских-Мурзиных на данный момент и было самой настоящей правдой.