Дочь викария

 — Как по-твоему, Томас, — задумчиво спросила она, — не могли бы мы начать все сначала?

— Сначала? Что именно? Этот фарс, именуемый супружеской жизнью?!

Мегги терзалась угрызениями совести, сознавая, что во всем виновата сама. Она пыталась призвать на помощь логику и рассудок, заставить его увидеть, как она мучается, но сейчас ее вдруг захлестнул гнев.

— Это не фарс! Ад проклятый, Томас, я не позволила бы ни одному мужчине сделать это со мной, и, уж разумеется, ни один мужчина не услышал бы, как я кричу от наслаждения! Какой же это фарс! Я твоя жена, черт побери, слышишь? Я состарюсь рядом с тобой.

Она дышала так тяжело, что воздуха не хватало. И в этот момент осознала, что он не отрывает глаз от ее вздымавшихся грудей, натягивавших соблазнительный полупрозрачный шелк. Она, дочь викария, выпрямила плечи, выставила грудь и громко бросила:

— Итак, Томас, что ты собираешься делать?

Вместо ответа он вылетел из комнаты. Мегги долго смотрела на все еще дрожавшую дверь.

Мегги долго мучилась, но так и не вспомнила такого сна, в котором появлялся бы Джереми. Ах да, все случилось после того, как она получила статуэтку Мистера Корка. Что бы это могло быть?

И тут ее словно озарило.

Она вскочила с постели и ворвалась в его огромную, мрачную спальню, которую велела хорошенько вычистить, но так и не собралась обставить заново, поскольку Томас почти не бывал тут.

— Томас, я вспомнила.

Он медленно повернулся.

— Ты преследуешь меня даже в моей спальне, где я имею право искать покоя и уединения!

— Перестань становиться в позу, осел ты этакий! Я вспомнила, что мне снилось!

— У тебя было время, чтобы сочинить правдоподобную сказку, Мегги!

Но она перебежала комнату, набросилась на него, схватила за отвороты халата и, привстав на цыпочки, выпалила:

— Ничего я не сочиняла! Послушай меня! Я видела Джереми как раз после того, как он прислал мне Мистера Корка.

— Ха!

— Заткнись, черт бы тебя взял! Я увидела, как Мистер Корк далеко обогнал других участников. И вдруг он начал меняться: стал черным, глаза засверкали оранжевым огнем, живот раздулся так, что едва не волочился по земле. Я глазам не могла поверить.