Девушка с синими гортензиями

На яхту заявилась куча народу, и каждый норовил заглянуть ко мне или к Жинетте. Когда немцы наконец убрались, все почувствовали облегчение.

«Надо же, – машинально отметила Амалия, – «ко мне или к Жинетте». Этот порядок говорит о многом»."

"– Мы с ней устроили целое представление. – Ева немного оживилась. – Я изображала дотошного чиновника и на ломаном французском строго спрашивала, какую контрабанду везет Рейнольдс. Жинетта играла то мужа, то себя. Шарль тоже изобразил немца, который не понимает шуток и страшно боится чем-нибудь не угодить начальству, то есть мне.

– Скажите, – быстро спросила Амалия, – а Буайе сохранил те пленки?

– Не знаю. Может быть… Я давно его не видела.

– Что было после представления?

– То же, что и всегда. Обед, разговоры, развлечения… Все было хорошо, но потом полил дождь. Мы ушли в салон, где Буайе вспомнил, что он еще и музыкант. Потом стало темнеть, и мы разошлись.

Она замолчала. Амалия ждала.

– Нет, все было не так! – неожиданно проговорила Ева.

– А как?

– Не хочу лгать, – заявила Ева. – Я… Мне было тяжело на яхте. Я же сказала вам, как Жинетта ко мне относилась. Невер привез на яхту свою пьесу, которую пытался всучить Рейнольдсу. Пьеса была плохая – пошлая, глупая. Она была сделана по рецептам тридцатилетней давности, знаете, когда подслушивание позволяет узнать важные тайны, а в конце непременно выясняется, что отец незаконнорожденной – граф или герцог.

Монахиня так волновалась, что не закончила фразу.

– Шарль Морис, – подсказала Амалия.

– Я знала, что это глупо. – Ева покачала головой. – Ему было двадцать два, честолюбивый провинциал, начинающий актер… Зачем в таком возрасте связываются с премьершей? Конечно, только для того, чтобы делать карьеру. Два короля стояли передо мной на коленях, а я выбрала Шарля. Но…

И снова наступило молчание. Снова слышно, как шелестят листья дерева, под которым сидят две женщины.