Девушка с синими гортензиями

Папийон шевельнулся, переложил трость из руки в руку и оперся подбородком о набалдашник.

– Понимаю, – сказал он. – Я читаю газеты, но, по вашим словам, то, что на самом деле творится в России, в тысячу раз страшнее. Вы должны понимать, что страна, которая так легко проливает кровь своих граждан, в любом случае обречена. У нас, во Франции, однажды было нечто подобное, но мы быстро справились с этим. И в конце концов оказалось, что игра стоила свеч, ведь та революция породила Наполеона.

Амалия не смогла удержаться от улыбки.

– Однако первая империя закончилась поражением, – напомнила она. – Как, впрочем, и третья.

– Да, – серьезно ответил Папийон, – но это было плодотворное поражение, которое стоило иной победы. В конце концов, кто сейчас помнит имена победителей Наполеона? Главное то, что его деяния открыли новые горизонты, и история без него была бы совсем другой. Я понимаю, вам тяжело оттого, что вы потеряли свою родину, но Франция – не такая уж плохая страна. Ведь раньше вы тоже приезжали сюда и подолгу жили здесь, я помню.

– Но это было совсем другое, я приезжала как бы в гости… а теперь получилось, что мой дом сгорел и я должна остаться в гостях навсегда, – грустно откинулась баронесса.

– Вам следует подыскать себе дело, – заметил Папийон. – Я же знаю вас, вы человек действия. Займитесь чем-нибудь, и вам станет легче.

Амалия вздохнула:

– Я состою в фонде помощи беженцам, но… Мы так мало можем сделать, а требуется так много…

– Собственно говоря, я имел в виду нечто другое, – продолжил старый комиссар, щурясь на солнце.

Амалия не смогла удержаться от улыбки.

– Вы не хотите сейчас к этому вернуться?

– Расследовать что-нибудь? – Баронесса пожала плечами. – Друг мой, я уже не молода. Кому нужны мои знания?

Папийон загадочно посмотрел на собеседницу:

– Допустим, есть такой человек.

– Что еще за случай? – спросила Амалия.

– Гибель актрисы Лантельм. Помните такую?

Брови баронессы взметнулись вверх.

– Друг мой, но ведь это когда было! Еще до войны! – воскликнула Амалия. Когда она говорила «до войны», звучало все равно как «сто лет назад».