Дети белой богини

Герман не случайно закрывал дверь в столовую: глуховатый Зява не мог не ус­лышать, как у него шарят по карманам, как скри­пит дверца шкафа.

«Ненавижу!» - бухнуло в голове колоколом. И загудело, загудело... «Ненавижу!» Кого? Гер­мана? Косого? Ведь подумать только, тот пря­чется в соседнем доме! И он убил Машу! «Не­навижу».

Последнее видение было странным. Перед глазами качнулся серебристый брелок. Обнажен­ная девушка тйжрывала руками огромные гру­ди. Показалось, что между растопыренными паль­цами проступила белая капля.

Он подумал, что ненавидит и ее тоже. Девушку, женщину... И про­валился в забытье.

...Очнулся перед плакатом. Как тогда. Только девица была брюнеткой. Все повторялось. И его ощущения тоже. Ручки, карандаши - все было там же, в пластмассовом стаканчике.

И вновь желание, которого страшился. Но надо было куда-то выплеснуть захлестнувшую его ненависть. Перевернув плакат, он принялся рисовать. Торопливо, небрежно. «Ребенок нари­совал бы лучше», - сказала тогда Маша. Но у него другие цели. Не важно, хорошо ли, главное чтоб было.

Он рисовал сауну, а точнее, предбанник, где в самом углу, перед столом, покрытым янтарным лаком, прижался топчан. Низкое ложе с набро­санными на него подушками и ватным одеялом. Там лежал человек. Человек этот был мертв. Александр уже знал, кто это. Убийца Маши, уго­ловник по кличке Косой. Он был задушен поло­тенцем. Банным полотенцем, по краю которого написано огромными желтыми буквами: «ПЕТЯ». На столе - бутылки из-под пива и водки, пустая пачка из-под сигарет.

Завьялов старательно вы­писывал детали. Когда закончил, перевернул пла­кат. Брюнетка все так же улыбалась. Неожиданно он с остервенением начал зачерчивать красной ручкой ее лицо. Еще, еще, еще, пока не образова­лось сплошное красное пятно, а рука не онемела.

Успокоенный, оставил все это на столе и по­валился на диван. Ему стало легче. А в доме на­против по-прежнему было тихо и темно...

День седьмой

Проснувшись, он не сразу сообразил, где на­ходится. Большая комната, не загроможденная мебелью, светлые обои, с потолка свисает огром­ная люстра из бронзы и.

хрусталя, слева - обитое велюром мягкое кресло... Сердце болезненно сжа­лось. Все повторяется. Вновь эта комната и это ужасное чувство, будто случилось непоправимое. Тогда он узнал о гибели Маши. И вот опять. Же­стокие фантазии, вспышка болезненной ненави­сти, рисунок... Рисунок?

Завьялов вскочил. Рисунка на столе не было, стаканчик с карандашами и ручками стоял на полке за стеклянной дверцей.