Дары Крови

Я потряс головой, помахал руками, пытаясь хоть так охладить их — жилы гудели и горели от пропущенного сквозь них жара души. Повезло, что купола держали и пыль, не давая нам здесь задохнуться.

Нет, так дело не пойдёт. Если проклятый реолец ещё раз повторит эту технику, то нас всё же завалит и завалит тоннель ворот, а после этого все наши старания сразу станут бесполезны — реольцы облегчённо выдохнут и расслабятся, а я провалю задание Вира. Стоять в строю и держать удар оказалось не лучшей идеей.

Это я недавно стал считать себя достойным ранга Великого заклинателя? Или там, за клубами каменной пыли и дыма, на одной из улиц совсем не обычный реольский идар?

Я облизнул пересохшие губы, потянул из слезы на груди жар души, восполняя потраченное, и снова поднял руки, складывая печати. Но в этот раз я не собирался опять поднимать защитный купол.

— Раммас.

Шагнуть вперёд и вправо, выходя из-за защиты строя и завала телег.

— Туматум.

Перепрыгнуть через тела реольцев.

— Озеррут.

Вокруг меня, уже стоящего на пустом, свободном от моих людей пространстве, вновь закружился белый шар.

Через миг я разразился чередой приказов:"

"— Я влево, Креод, ты право, Илиот, выжди, пока мы не снесём первые ряды, затем сдвигай защиту. Кодик, Суташ, Орак, разбирайте людей, готовьтесь пробиться на улицы. Мы должны отшвырнуть реольцев, иначе нас здесь сомнут.

Рявкнул для Креода и теней:

— Вперёд!

* * *Меня отшвырнуло, засыпало битым камнем, который отстучал по мне дробь боли невзирая ни на защитную пелену тьмы, ни на усиленную защиту тела. Ощущая, как по виску потекло что-то тёплое, я зарычал, напрягся и встал на ноги, сбрасывая с себя завал из кирпичей. Первое, что я увидел сквозь завесу пыли — реольца, который крутил перед собой меч.

Я не стал проверять, кто из нас быстрей и какое по счёту он делает движение пути меча.

Мысль я додумывал, уже убегая прочь, вкладывая жар души в ускорение. Главное, что мне нужно сделать — уйти с линии удара, прикрыться от реольца зданием.

Что я и сделал, в прыжке влетев в узкое окно, в котором не оставалось ни одного уцелевшего стёкла.