Черный меч царя Кощея

Но пусть делает так, как сочтёт для себя лучшим. В конце концов…

— Энто всё али ещё чего пожелаешь, мил-друг участковый? — Елейный голос коленопреклонённого Кощея не дал мне додумать мысль до конца."

"Хотя чего там думать-то, это ж Баба-яга, и она поступит так, как на данный момент ей втемяшится в башку. Уговаривать, убеждать, лезть с советами — самому себе карму портить…

— Пункт третий: отпустите Василису Премудрую. Да, я в курсе, что она бесовка, но тем не менее.

— Зачем тебе эта стерва замудрёная? — искренне удивился преступный авторитет.

— Я думаю, моя жена сознательно позволила себя обмануть, чтобы попасть сюда и дать мне время разобраться с ситуацией. Пусть Василиса тоже сама решит свою судьбу. Без давления и нажима.

— Всё, всё, как можно, упаси господь! Перекреститься?

— А вам можно?

— Я ж злодей, — гордо хмыкнул он, широко осеняя себя крестным знамением.

С потолка неожиданно выпал кирпич, в пыль разбившись о маковку Кощея. Золотые зубья короны всмятку, а гражданин Бессмертный без писка рухнул мордой в пол.

— Это вас Бог наказал, — подумав, сообщил я, хотя не мог быть в этом стопроцентно уверен.

Пользуясь коротким моментом, пока хозяин Лысой горы валяется в отключке, мне в голову начали заползать нехорошие мысли. Их ещё называют умными, потому что они реально отражают действительность, показывая всё как есть, а не так, как нам хочется.

А в реальности, если Кощей опомнится и одумается, то некролог обо мне будет очень коротким: «Пришёл ниоткуда, служил закону, ушёл в никуда». Даже про землю пухом упоминать не станут, поскольку отдельные молекулы хоронить особо не принято…

— Ох и крепко же меня вштырило, — тихо донеслось с пола. — Раньше как-то послабее было. Всё, пора завязывать с крещением, годы не те, рубит на всю башку! — Преступный гений встал, кое-как выпрямил погнутую корону и обернулся ко мне.

— С чего бы? — удивлённо спросил я, даже не рискуя сунуть ладонь в его стальную хватку. — Какие у меня гарантии?

— Как?! Мы же ДОГОВОРИЛИСЬ! Я те слово дал!

— Вы и десять дадите, — напомнил я ему, вновь засовывая его «смерть» в карман брюк.