Человек с топором

 – Раз такой жареный кабанчик… то можешь не торопиться с возвращением.

Олег, уже погружаясь в землю, бросил быстрый взгляд искоса. Мрак понял, что Олег того, тоже все понял.

Глава 26

От кабанчика остались кости, но и те Мрак, после недолгого раздумья, с удовольствием освоил, а потом спохватился: можно бы покувьить по косточке, проще понять структуру и состав мяса."

"В полусотне шагов затрещала, вздыбилась шалашиком, ломаясь, каменная плита. Олег вылез, как крот, щурясь от яркого света. Мрак что-то торопливо проделывал с гранитными блоками, на десяток шагов во все стороны был окружен довольно умелыми муляжами жареных свиней.

Он оглянулся на шаги, заорал, не дав Олегу раскрыть рта:

– Ты чо так долго?.. Да это я так, балуюсь. Ну, куда делись жители этого мира?

Олег взмахом руки сотворил кресло, а когда сел и откинулся на спинку, в руке уже был большой хрустальный бокал с красным вином.

– Погибли, – ответил он коротко.

– Ни фига себе… – протянул Мрак озадаченно. – Такие горки устроили, а вдруг… И что их могло погубить? Сверхатомная война?

– Мрак…

– Да нет, я серьезно. Что может погубить таких здоровых, если не война?

Все муляжи исчезли, между ними стол, еще роскошнее, чем в прошлый раз, только вместо жареного кабанчика – три огромных блюда с жареными лебедями, фаршированными перепелками.

– Досталось тебе, – сказал Мрак с неловкостью. – А я тут жрал в три горла…

Олег наконец вяло объел мясо с лапки, кость растворилась в воздухе, он так же вяло запил глотком вина. Мрак уволок одного гуся на свой край стола, но на блюде тут же возник его двойник. Мрак хрюкнул от огорчения. Все же он хватал, осушал, снова хватал, он не интеллигент, чтобы как курочка по зернышку, все равно весь двор будет в дерьме…

– Боюсь, – проговорил Олег, он создал еще кувшин с вином и сунул Мраку в руки, – боюсь… их погубило как раз то, что любим приписывать только своему виду.

– Ну?

– Бесстрашие, Мрак.

– С кем-то воевали? Я ж говорю, атомная война!

– С собой воевали, Мрак. И… победили. Они рискнули на то, на что по своей трусости не решился я. Я излазил все, что осталось, а этого немало, сам видел.