Час шестый

Да, сперва заключенный, то есть социально опасный, затем каналоармеец. Почти как вохровский красноармеец. Нынче уже товарищ. Ничего нового после Сольца…

Собеседник бухгалтера глухо засмеялся и закашлял, продолжая:

— Политика кнута и пряника. Этим Белблатлаг и отличается от всего ГУЛАГа."

"— В ГУЛАГе один кнут, а у нас кнут плюс пряник, вернее, пирожки с капустой, — хихикнул Астрахансц.

— Однако же они молодцы! — сказал гость.

— Кто? Часовые или блатные?

— Да все! И те, и другие!

— А чем, по-вашему, отличается от остальных профессиональное ворье? Сольц посулил им зачеты, один день за полтора суток, и кубатура сразу прибавилась.

— А ты думаешь, всерьез обещают? Держи карман! Блатным, может, и зачтут, а «кулакам» и каэрам, гляди, как бы еще не добавили. Френкель с Коганом, конечно, отпустят двух-трех человек, а сто или двести лягут в землю. И могилы, придет время, размоет советский потоп. Ну, а кто уцелеет в этой душегубке, тех пошлют на другую строить иные канавы, вроде Печора-Кама.

Знакомый бухгалтера говорил все горячей и от этого перешел с асграханцем на «ты». Может, он специально говорил громко, чтобы слышал дремлющий Лузин? Значит, не боится доносов, как валаамский послушник не испугался топора нынешним утром…

— Есть, есть уже и такой проект: Печора-Кама. И Кольский полуостров намечено разрезать на две части, хотят выйти напрямую к Норвегии. А на Коле я смачно сидел в лагере, этот климат моя шкура изведала… Уж и не знаю, чем они там будут колоть лед в шлюзах… Может, будут строить ледоколы на конной тяге…

— Да, работы нашему брату лагернику хватит надолго, — вздохнул астраханец.

— Планы у тебя начерчены, мужиков в России пока достаточно. А Сталину внушили, что Россия слишком многолюдна. Перенаселение, дескать, с ней и церемониться нечего! Ну, ладно, пойду-ка я в Медвежку к своим чертежникам, не буду я вам мешать. Только почему они все в коже?

— Кто в коже?

— Да чекисты…

Бухгалтер ничего не ответил.

Каэр открыл скрипучую дверь дощатого тамбура и ушел. Лузин почувствовал душевное облегчение.

— Кто такой? — спросил Степан Иванович у бухгалтера.

— Бывший артист и поэт, — ответил бухгалтер. — А наш валаамец-то ведь тоже поэт. Вон какие стихи печатает в «Перековке». Хоть не под своей фамилией, а складные. Не говори, Степан Иванович, никому, что это он.

— А я и не знаю, кто это «он»! — засмеялся Лузин и вдруг затих.