Бремя страстей человеческих

Он не сможет вынести ее слез. Она заставила его себя поцеловать, и, целуя ее, он думал о Милдред, о бледном рте Милдред, о ее тонких губах. Воспоминание о Милдред было неотступным и куда более осязаемым, чем простое воспоминание; ее образ поглощал все его мысли.

– Ты сегодня какой-то тихий, – сказала Нора.

Ее любовь поболтать была у них предметом постоянных шуток; он ответил:

– Ты никогда не даешь мне вставить словечко, вот я и разучился разговаривать.

– Но ты и не слушаешь, а это уже некрасиво.

Он слегка покраснел, испугавшись, не догадывается ли она о его тайне, и смущенно отвел глаза. Сегодня ее легкое тело казалось ему тяжким грузом; ему было неприятно даже ее прикосновение.

– У меня затекла нога, – сказал он.

– Прости ради Бога! – воскликнула она и вскочила. – Если я не отучусь от привычки сидеть у мужчин на коленях, мне придется подумать о том, как сбавить вес.

Он старательно притоптывал, делая вид, будто разминает замлевшую ногу. Потом подошел к огню, чтобы она не смогла опять к нему сесть на колени.

– Ничего не могу с собой поделать, – думал он. – Она меня просто приворожила.

Ему было все равно, что она бессердечна, развратна и глупа; его не пугала ни ее жадность, ни ее пошлость – он ее любил.

Когда он собрался уходить, Нора спросила, словно невзначай:

– Ну а как же завтра, я тебя увижу?

– Да, – ответил он.

Он знал, что не сможет прийти, потому что должен помочь Милдред перебраться на новую квартиру, но у него не хватило мужества сказать «нет». Он решил, что пошлет телеграмму. Милдред утром посмотрела комнаты, осталась ими довольна, и после обеда Филип поехал с ней в Хайбэри.