Хозяйка собственного поместья

Наводя порядок, я смахнула с нее пыль, протерла пол под бумагами и вернула все на место: разобрать родительские комнаты самой не хватало времени, а поручить это было некому. Дуня неграмотна, а Марья способна, руководствуясь исключительно заботой о благе «касаточки», припрятать, а то и вовсе сжечь что-нибудь, что могло бы оказаться для меня важным.

Я водрузила пачку на стол, едва не обломав ногти, развязала веревку. Хмыкнула, обнаружив в самом верху непристойные картинки — по меркам моего мира, весьма скромные, по меркам этого, наверное, совершеннейшая порнография.

А прямо под ними лежали сшитые ниткой листы бумаги. На верхней строчке первого красовалось: «Роспись приданого дочери моей Ольховской Анастасии Павловны».

12

«…полученного при выходе в замужество за князя Виктора Александровича Северского в 7318 году», — гласила первая строка.

Князя?! Хоть не светлейшего, надеюсь? Хотя едва ли светлейший князь, сиречь потомок императорского дома или получивший титул светлости за особые заслуги перед государством, допустил бы развод.

Я заставила себя выкинуть эту мысль из головы. Нет смысла переживать о том, что не в состоянии изменить. Снова углубилась в чтение.

«Земель на 10000 отр., см. полную роспись в приложении», — было написано дальше. Написано и перечеркнуто. Другим, четким и уверенным, почерком было добавлено: «Заложено ростовщику Козьмину», и рядом стояли три подписи.

Так же перечеркнутыми и с примечаниями о залоге оказались кулон бриллиантовый — 1900 отр.; жемчуга — 3000 отр.; серебра столового ложек, вилок, ножей, солонка, рукомойница — всего 24 предмета — 7000 отр.; менялись только фамилии ростовщиков.

"И выходило, что самая ценная часть Настенькиного приданого, хоть и формально считалась принадлежащей ей, на самом деле ушла из ее рук еще до свадьбы. Из недвижимого имущества в приданом осталась только «усадьба с домом, подсобными строениями и садом с обременением в виде проживания Павла Ильича Ольховского».

Отличное приданое, просто отличное — усадьба с пьяницей и игроком папенькой, которого не выселить, даже если любящей дочери и взбрела бы в голову такая мысль.