Бездарыш

Луч на лоб… Уж не связан ли с этими лучами тот ромбик, который имелся на лбу ходока?

* * *– Точно живой?

Сквозь закрытые веки пробивается свет. Новый день. И ещё что-то новое…

– Живой. Только слабый. Ударить голова. Очень сильно ударить. Не может идти. Спать всё время.

– Проверь. Может врёт?

– У тебя забыл совета спросить. Хвостатые к нам со всем уважением. Единственные, кто поможет всегда. Мотай науку на ус, пустолобыш. Массах никогда не станет обманывать идуна. Им Мать-Ночь не велит.

Точно! Новые голоса! Не шипящие, с нормальным людским выговором.

Открываю глаза.

– О! Проснулся.

Люди! Много! Целая дюжина, или около того. Всех не вижу. Обступили стеной.

– Утра доброго! – выдавил из пересохших губ и попробовал приподняться на локтях.

Куда там. Как сил не было вчера, так и сегодня нет. Да и откуда им взяться. Не ем почти нечего, только пью понемногу. Совсем захирел. Только хуже и хуже становится.

– И правда, плохой совсем, – нахмурился склонившийся надо мной коренастый мужик. – Какой день говоришь его тащишь?

Звезда! У дядьки на лбу звезда! Остроносым крестом расходится вверх, вниз и в стороны на четыре треугольных луча.

А у его соседа такой же ромбик, как и у придавленного скалой ходока. А у второго соседа простой треугольник, по форме неотличимый от виденной мною норы. А у третьего тоже звезда, но уже лишь на три луча. А у другого опять треугольник. У них тут у всех лбы в отметинах. Старожилы пояса. Как же мне повезло!

– Два дня тащить. Сегодня день три.

Вот и всё, кошак.

Ты своё отбатрачил. Дальше люди снесут меня. Глядишь, даже не волоком, от которого уже спину не чувствую.

– До сих пор не очухался… – задумчиво пробормотал дядька со звёздным крестом на лбу.

Ну на нём и одёжа. Снежник снежником. Сплошь одни шкуры и кожаные ремни. У других чуть получше наряды. У кого куртка драная, у кого штаны в латках, у кого истёртые в дыры рубахи. Оборванцы какие-то, а не воины. И оружие у многих нарядам под стать. Самодельные копья с наконечниками из прилаженным к палкам ножей, щербатые топоры, дубины, пращи.

– И уже не очухается.

В щель между повернувшимися на голос людьми замечаю ещё одного облачённого в шкуры мужчину. Тоже звёздочка на четыре луча у него. И у пары стоящих рядом с ним мужиков на лбах светятся точно такие же.

– Тоже думаю, что помрёт, – согласился с записавшим меня в мертвецы мужиком коренастый бугай.

– Или навсегда немощным калекой останется, – вставил кто-то своё ценное мнение.

До чего же ледяные слова.