Бедовый. Рубежник

Тот видел в госте столичного сноба, который родился с серебряной ложкой во рту. Так уж сложилось, что тверские всегда не любили новгородских, Северия считала пермских выскочками, а Чернигов будто бы обижался на всех сразу.

Но вместе с тем ничего, ездили друг к другу в гости, общались, торговали. Даже если и разговаривали сквозь зубы. Предками еще сказано — худой мир лучше доброй брани.

В нынешней ситуации даже проще было. Ни Шеремету, ни Шуйскому делить оказалось нечего. Да, не сходились они по образу жизни и устоям.

— Что у вас, кроме русалок и дружбы местных рубежников, есть еще какие новости? — спросил Шуйский.

Сказал, лишь бы не молчать. При том не удержался, чтобы не воткнуть шпильку.

— Какие у нас новости? — пожал плечами Шеремет. — У нас на весь город и полсотни рубежников не наберется. Конечно, есть еще кто в окрестностях, но те бирюками живут.

— Зря скромничаете, Илия Никитич. У вас здесь ратников больше, чем в той же Гатчине или Всеволожске.

— Так нечисти в достатке. Той самой, которую вы не любите. Порой прорвется кто от чухонцев — глусун или кракен заплывет. Тогда охоту снаряжаем, ивашек берем. Но до ведунов редко кого доводим, долго и хлопотно. Ждать надо. А у них терпения нет.

— И странного даже ничего не происходит? — совсем будто бы расстроено спросил Шуйский.

— У нас жизнь такая, куда не ступил — везде странность, — рассмеялся Шеремет. Правда, его лицо тут же приняло озабоченное выражение.

Шуйский поерзал в кресле.

— Никто не вечен, — сказал он.

— Да ей всего пятнадцатый годок пошел в рубежном исчислении. Почитай, девчонка."

"— Вам ли, Илия Никитич не знать о причинах, по которым рубежник погибнуть может. Проклятия древние, артефакты запретные, опять же, если кто против хиста пойдет, добра тоже не жди.

Шуйский старался отвечать спокойно, будто даже размеренно. Но вместе с тем его слова искренне заинтересовали собеседника.

— Разве можно против хиста пойти? — удивился Шеремет.

— Бывало такое. Я в нашей столичной библиотеке читал. Был будто бы рубежник, у которого промысел в страданиях заключался. Чем человеку хуже, тем быстрее возвышается. Только тот малодушным оказался. Дальше первого рубца не ушел.