Бедовый. Рубежник

— Чего ты ко мне прибился? Чего хочешь? Ватаге своей не нужен, думаешь, мне сгодишься? Да нахрен ты не упал. Пошел прочь, бестолочь, пока шкуру тебе не порезал.

Я даже дотронулся до ножа. Хорошо, что Митька не понимал, что если вытащить оружие у меня сил еще хватит, то бегать за чертом, чтобы осуществить задуманное, уже нет. Если только тот сделает одолжение и сам подойдет ко мне.

В глазах Черноуха блеснули слезы. Он сделал неуверенный шаг в сторону ближайших деревьев, потом второй. И все это время не сводил взгляда с меня.

И тогда Митька припустил Пригибаясь, уворачиваясь от веток и даже не обернувшись. Наверное, чувствуя себя в очередной раз преданным. У меня кошки на душе скребли. Однако я понимал, что сделал все правильно. Пусть он лучше запомнит меня мерзавцем, зато будет, чем помнить.

— Сурово ты с ним, — сказал Григорий.

Бес даже дрожать перестал. А вот меня всего затрясло.

— Пусть сурово, зато живым останется, — ответил я.

А сам сел на корточки и бережно положил голову пацана на колени. Блин, глупо как все получилось. Мне почему-то казалось, что мы все продумали и наши «обманки» сработают. Жаль было даже не себя, а этого пацана. Как его зовут? Дима, кажется. Ведь самое главное удалось — мы отбили младшего Тихомирова от лешачихи. А теперь все опять просрали.

Ветер между тем не просто усилился. Казалось, мы находились в самом эпицентре бури. Поднялся в воздух мелкий сор, из земли стало вырывать траву, стволы деревьев вот-вот грозили сломаться под натиском стихии.

И посреди этого великолепия сидел я. В разорванных джинсах, вывернутой курткой и неправильно надетыми сапогами. С горячечным мальчонкой на руках и не в силах даже сделать вид, что собираюсь сопротивляться. Так себе начался денек.

Все, на что меня хватило — укрыть рукой глаза. А то не очень приятно, когда всякая шняга туда летит. К тому же, куртка больно била по бокам.

А потом все прекратилось. Просто закончилось, словно ничего не было. Я лишь смотрел, как медленно оседают на землю иголки от хвойных деревьев и мелкие травинки. И пытался проглотить вставший в горле сухом ком и унять бешено стучащее сердце.

Только что лес тревожно шумел, а теперь застыл, объятый тишиной. И было в этом нечто искусственное, ненастоящее.