Арестант

Да-да! И вовсе не потому, что красные хаты находятся на привилегированном положении… нет! Просто он находился как бы в ином измерении. Он находился ВНЕ этой жизни. Рядом с ней, но ВНЕ ее… Мудрено и невнятно? Пожалуй, но понятнее авторы объяснить не берутся.

Андрею уже стукнул тридцать один год. Или всего тридцать один. Но жизненный опыт за плечами накопился немалый. Человек, который успел повоевать, который встречался со смертью и чужой, и своей, опыта набирается быстро. Вот ведь парадокс-то: ЖИЗНЕННЫЙ опыт приходит через знакомство со СМЕРТЬЮ.

Он многое уже повидал, он уже потерял многих друзей. Жестокость и несправедливость мира научили его бороться. Он, в конце концов, занимался спортом. И это тоже научило его выдержке, терпению, мужеству… Андрей умел настраиваться на борьбу и давить в себе эмоции. Но здесь, в тюрьме, все было по-другому. Здесь как бы менялась полярность многих понятий, наиболее приспособленным к несвободе оказывался тот, кто примитивнее, кто эмоционально тупее. Ну что ж… все верно: бык в хлеву не ропщет, ему хорошо. Ему легко. Безвольному, покорному, тупому всегда легче.

А человеку с железной волей? Со страстной жаждой свободы?

— Э-э, парнишка! Ты не сюда забрел. Здесь вагон для некурящих. А свою жажду свободы засунь себе в задницу. Говорят, помогает от геморроя.

Никакая воля не спасет от депрессии. И тогда появляется супинатор или заточенная ложка.

Обнорский сидел легко. Жизнь как бы текла мимо. Он наблюдал ее со стороны. Почти спокойно и безмятежно.

События свистели мимо. Одиннадцатого октября всю страну всколыхнул черный вторник — бешеный скачок курса доллара. Часть сидельцев в Крестах на это никак не отреагировала — они не только доллара в руках никогда не держали, а и рублей-то наскребали на бутылку паленой водки едва-едва. Другие лихорадочно что-то подсчитывали на бумаге… В камере N 293 вместе с Обнорским сидел майор из ОБЭП. Инкриминировали ему взятки. Майор упорно все отрицал. И перед следствием, и в камере, а денег на обысках у него не изъяли. Когда по радио сообщили про черный вторник, обэповец схватил листок бумаги и стал быстро что-то подсчитывать. Толстые губы шевелились, на лбу заблестел пот. Он закончил свои подсчеты и растерянно уставился на столбик цифири. Видно, и сам себе не поверил… Мотнул рыжей головой и повторил выкладки. Обэповские глазенки горели.

— Эй, Чубайс, сходится? — спросил майора Обнорский.

— А? — рассеянно отозвался тот. Обычно на Чубайса он не откликался.