Арестант

Его не было всего минут тридцать, но журналисту показалось: вечность! Он даже думал, что мент паскудный опять обманул. Но Чайковский все же вернулся, дохнул на Батона свежим запахом алкоголя и сказал:

— Свободен, Владимир Николаич…

— Са-совсем?"

"— Совсем человек свободен только в морге, господин журналист. Совсем не бывает… В общем, так: я договорился со следаком. Он мужик ничего, с понятием. Отделаешься условным или передачей на поруки…

— Как условно? Я думал, вы дело закроете! — воскликнул Батон.

— Много хочешь, журналист.

— Но я же… вы же…

— Не ной! — резко оборвал Чайковский. — Я же, мы же, ты же… Не ной. Ты влетел в говно по самое некуда, а я тебя оттуда вытащил. Понял?

Батонов кивнул. Вид у него был не очень. А Чайковский достал сигареты, угостил журналиста, закурил сам и продолжил:

— Сейчас тебя освободят. Для своих барбосов-корешков придумай какую-нибудь легенду, где шлялся сутки… Впрочем, не надо, лучше скажи правду: мол, повязали менты с дурью.

— А если не поверят?

— Куда денутся? Поверят… Можешь даже сказать, что ты подмазал ментов. Понял?

Батонов снова кивнул. Чайковский еще немного проинструктировал довольно-таки кислого Вову, подбодрил и предложил даже подбросить домой. Но журналист отказался.

— Я думаю, Владимир Николаевич, мы станем друзьями, — сказал Чайковский в заключение.

А потом захмелевший Батонов сидел в забегаловке. И думал: как жить дальше? Водка несколько сняла напряжение, все стало казаться не таким уж и мрачным. Склонность к театральщине даже подтолкнула к сравнению себя с Азефом[39].

Когда денег почти не осталось, Вовец поехал домой, к маман. К Савостьянову показываться не хотелось. У маман, как всегда, оказался очередной трахаль.

Пробуждение на следующий день было тяжелым. И в физическом, и в моральном смысле. Пришлось будить маман: дай опохмелиться. Старая потаскуха поворчала: моветон, мол, Владимир, но дала. В этот день Вова снова нажрался.