28 сантиметров счастья

Он проводит ребром ладони мне между ног, и я, застонав к своему стыду, сгребаю руками простынь и зажмуриваюсь. Я животное. Глупое и течное животное! Ненавижу себя и его.

— Ненавижу тебя, скотина, — я уже бормочу это вслух, — убийца. Отпусти моего брата и не трогай… меня… сволочь.

— Слушай, замолкни, — Садаев останавливается пальцами где-то возле странно чувствительной точки и нажимает на нее, а я едва сдерживаю вскрик, — твой брат нормально жрет и спит. Его никто не трогает. Выйти он не может никуда. Нихрена с ним не случится.

— Пошел ты, — почти что плачу я. Манипулятор. Понимает, что мое беспокойство может стать моим тормозом, и пытается его убрать. Издевается. Прикасается так же, как и в воспоминаниях. Проводит ладонью по заднице и сжимает ее. Шлепает, и я вздрагиваю. И снова начинает эти пытки, изучая меня. А я чертов водопад. Улитка фигова. Вся мокрая. Там, где он трогает — комок нервов. Не знала, что где-то я настолько чувствительная.

Я слышу шорох ткани и ногтями сжимаю простынь так сильно, что едва не ломаю их. Он же обещал не трогать меня. Он что, снимает штаны?

Садаев убирает руку и между ног упирается что-то большое и горячее. Могу угадать, что конкретно.

— Ты обещал… — всхлипом вырывается из моего рта. Небо и губы пересыхают. Конечно, мокро у меня сейчас только в одном месте. Где это животное проводит своим членом, с нажимом, что он едва не проникает в меня. Но не поместится. Я чувствую, что им он меня точно убьет, если вгонит внутрь.

Зато нервы в узел скручиваются, и та темная часть из воспоминаний желает, чтобы он это сделал. Неумолимо. Заполнил, растянул и, наконец, усмирил во мне это сумасшествие. Но он продолжает мучить меня, пока я не подаюсь бедрами назад. Навстречу. Ненавижу себя за это, но ничего не могу поделать. Мой разум и мое тело вообще не слушают друг друга.

В этот момент Садаев шлепает меня по ягодице и отпускает. Прекращает дразнить.

— Я же обещал тебе персональный ад, принцесска, — хрипло смеется Рустам.

— Что?…

— Лежи теперь и теки, — с усмешкой произносит он, и падает рядом, снова подкладывая руку за голову, — раз тебе нельзя. Было б можно — тоже не тронул бы.