120 дней Содома, или Школа разврата

Мне пришлось не только наблюдать, как опрастывается гость, а это был старый советник Высшей палаты Парламента, но и помогать ему: пальцами выдавливать наружу весь материал, раздвигать попутно анус, а по завершении операции вылизать его своим языком…

– Черт побери, – произнес епископ, – подумаешь, какая каторга! Вот же перед вами все четыре наши дамы, кому жена, кому дочь, кому племянница – разве они не делают это каждый день? А на что же еще, хотел бы я спросить, пригоден женский язык, как не очищать им мужские задницы? По мне, так ни на что лучшее он не годится.

А ну-ка, Констанция, – повернулся епископ к красавице-жене герцога, сидевшей рядом с ним на диване. – Покажите-ка нашей Дюкло вашу ловкость и рачительность. Вот вам мой зад, его нарочно ради вас я не подтирал с самого утра. Ну же, живей, не стесняйтесь, покажите все, на что вы способны.

Несчастная красавица, знающая, какая ярость обрушится на нее при ослушании, покорно подчиняется приказу. Боже мой, чего только не делают страх и рабья приниженность!

– И тебе, шлюха, пора заняться делом, – говорит Кюрваль, подставляя свой замаранный до ужаса зад прелестной Алине, которая беспрекословно подчиняется.

 – Продолжай свою повесть, Дюкло!

– Да, да, Дюкло, можешь продолжать, – милостиво разрешил епископ. – Нам только хотелось тебе показать, что твой гость ничего чрезвычайного не требовал, раз язык женщины и создан лишь для лизания мужского зада.

Снисходительная Дюкло, рассмеявшись, вернулась к прерванному рассказу.

– Позвольте мне, господа, – сказала она, – отвлечь вас на известное время от рассказа о страстях, чтобы поведать вам об одном эпизоде, не имеющем прямого к ним отношения. Но он связан со мной лично, а уж коли вы приказали мне рассказывать обо всех стоящих внимания случаях из моей жизни, я решила не умолчать об этом."

"Уже немало лет проработала я у Фурнье, став одной из самых давних и испытанных питомиц ее сераля и заслужившей ее безграничное доверие. Часто я заменяла ее, сводя девиц с гостями и лично принимая плату.

Фурнье относилась ко мне как мать родная, помогала устраивать мои делишки, вела со мной переписку, когда я сбежала в Англию, приютила в своем доме, когда я оттуда вернулась. Не раз она ссужала меня деньгами, не беспокоясь о возврате займа. Настало время, когда мне надо было вознаградить ее за доверие и отблагодарить за все добро, сделанное ею для меня. Судите ж, господа, как я откликнулась на ее доброту ко мне.