Жестокое и странное

До нее пока не добрались. Я очень надеюсь, что они хорошо обработали раны.

Детская реанимация находилась в конце начищенного коридора. Окошки двойных деревянных дверей были закрыты цветной бумагой с картинками. Внутри небесно-голубые стены украшала радуга и над гидравлическими кроватями в восьми палатах, расположенных полукругом перед постом, где дежурят медсестры, висели игрушечные звери. Перед мониторами сидели три молодые женщины. Одна из них что-то набирала на клавиатуре, другая разговаривала по телефону Стройная брюнетка в красной вельветовой куртке и свитере с высоким горлом представилась нам старшей медсестрой, когда Трент объяснил ей, зачем мы пришли.

– Врача еще нет, – словно извиняясь, сказала она.

– Нам нужно только взглянуть на раны Эдди. Мы недолго, – ответил Трент – Его семья все еще здесь?

– Они были с ним и всю ночь.

Мы последовали за ней через мягко освещенное помещение мимо каталок и зеленых кислородных баллонов, которые бы не стояли возле комнат маленьких детей, если бы мир был таким, каким он должен быть.

– Всего на несколько минут, – услышала я, как она говорила Хитам. – Только для осмотра.

– А это еще что за врач? – спросил отец неуверенным голосом.

– Это хороший специалист по травмам. Она вроде полицейского врача. – Медсестра предусмотрительно не назвала меня суд мед экспертом и, тем более, коронером.

– А, это для улик, – после некоторой паузы тихо сказал отец.

– Да-да. Может, хотите кофе? Или что-нибудь перекусить?"

"Из палаты появились родители Эдди Хита. Оба были весьма полными, в мятой после сна одежде. В их глазах я увидела такое отчаяние, которое разве что сравнимо с отчаянием людей, которым вдруг сказали, что сейчас вот-вот настанет конец света. И когда они посмотрели на нас полным боли взглядом, мне страшно захотелось сказать что-нибудь такое, от чего бы им хоть немного стало легче. Успокоительные слова так и застряли у меня в горле, пока супруги проходили мимо.

Эдди Хит лежал на кровати неподвижно, с перевязанной головой, капельницей и вентилятором, обеспечивавшим подачу воздуха в легкие. Его лицо было молочно-белым, лишенным даже намека на юношеский пушок, в приглушенном свете тонкая пленочка его век казалась сизовато-голубой. Он еще не вышел из того подросткового возраста, когда мальчикам свойственны пухлые губы, нежность черт и ангельский голос.