Женский приговор

Я тебя шпынял знатно, но, черт, я и подумать не мог, что ты – моя сестричка! Когда давеча в маске увидел, то что-то шевельнулось, но я решил – просто глаза похожи, и все. Я ведь твое лицо тогда так и не видал. Но чтобы дочь академика вдруг была медсестрой в полевом госпитале – нет, такое мне казалось абсолютно нереальным.

– Так уж вышло. Сначала я ушла из школы в медучилище и каким-то непонятным образом закончила его с красным дипломом. Пришлось идти в институт. Папа сказал, нельзя, чтобы такая голова даром пропадала.

Что ж, я пошла, до четвертого курса нормально проучилась, а потом началась какая-то фигня. Нашлись неравнодушные люди типа вас, очень озабоченные идеями социального неравенства. То ли мой папа кому-то диссертацию не засчитал, то ли еще что, но на меня прямо навалились, сначала по комсомольской линии, что я живу под крылышком сиятельного отца и ни черта не делаю, потом преподы подтянулись к этому движению. Как вы, короче.

– Наташ, но я плохого тебе не делал, клянусь.

Только обзывался.

– Ну и они тоже. Только обзывались. Главное, знаете, что обидно?

– Что?

– Что они сначала полегоньку так прощупали почву. Запустили пробный шар, комсорга курса, несусветного идиота, чтобы он выступил на собрании. И затаились. Ждут. Если бы я папе пожаловалась, он бы так нахлобучил всю эту шушеру, что они в мою сторону смотреть бы боялись, а я решила справляться сама. Начала оправдываться, дура. Ну они и обнаглели. Мне что-то так противно стало, что я взяла академку и устроилась в госпиталь медсестрой.

А тут как раз пришла разнарядка в Афган, вот я и оказалась рядом с вами…

– Сколько ты была?

– Три месяца.

Альберт Владимирович кивнул.

– Я все время о тебе думал. Ругал себя, почему имя не спросил, все лежал и строил планы, как тебя найти. А потом понял, что не нужно.

Сердце тяжело бухнуло и замерло. Почему не нужно? Но Глущенко больше ничего не сказал, только нащупал в темноте Наташину руку и крепко пожал.

…Тогда после долгого затишья доставили сразу большую партию раненых – обстреляли грузовик.

Глущенко оказался одним из самых тяжелых, и когда поняли, что он врач, хирурги решили взять его в первую очередь, но он категорически отказался, потому что ранен в живот, и тяжело, а в первую очередь надо спасать тех бойцов, у которых есть реальный шанс на выздоровление. Если его возьмут, то займут операционную надолго, и остальные могут погибнуть. «Пироговские ряды», – повторял он.