Женский приговор

На моей совести много больше жизней, чем даже у того маньяка, которого ты судишь, разница только в том, что у меня были добрые намерения, но кого они волнуют? Важен результат. Все великие открытия делаются ценой человеческих жертв, и те операции, которые сейчас считаются рутинными, вошли в практику через огромное количество смертей. Мне бывает очень страшно, когда я задумываюсь об этом глубже, чем позволительно хирургу. Чем отличается маньяк, который режет в подворотнях, от маньяка в операционной? Только тем, что второй оформляет свои деяния легально.

А все эти разговоры про спасенные жизни в будущем не очень помогают. Жизни еще неизвестно, спасутся ли, а смерть по твоей вине уже произошла. Так что ты подумай, хочешь ли нести такой груз, потому что это сейчас все весело и интересно, пока за тебя отвечает наставник, а потом ты останешься одна, и не на кого станет свалить вину. Ты будешь принимать решение, и тебе придется за него отвечать.

– Я понимаю…

– Нет, Наташ, не понимаешь.

Это нельзя понять, пока по твоей вине не умрет первый человек, а тогда уж чувство вины не позволит тебе отступить.

Наташа промолчала. Альберт Владимирович так и сидел на полу, подтянув колени к подбородку. И тогда она решилась.

– Пироговские ряды, – сказала она.

Глущенко резко обернулся:

– Что?

– Пироговские ряды. Помните? Вы тогда еще не дали себя оперировать.

– Откуда ты знаешь? Наташа?

Альберт Владимирович рывком поднялся и включил свет. Наташа зажмурилась.

– Извини, но…

Она открыла глаза и натянула простыню на нижнюю часть лица:

– А так? Не стало яснее, откуда?

Он нахмурился и энергично потер лоб рукой:

– Нет, но это же невозможно.

Просто невозможно, и все.

– Может, и невозможно, только это я сидела с вами, когда вы отказывались оперироваться, пока не спасут других, и без конца орали «пироговские ряды». Зачем? Хотели поразить нас своей эрудицией напоследок?

Глущенко фыркнул.

– Кстати, – продолжала Наташа, – я тогда не знала, что это значит.

– А потом? – хрипло спросил Альберт Владимирович, снова опускаясь на пол возле ее изголовья.

Наташа потушила свет.

– Потом посмотрела в энциклопедии.

– Ты думала, что я умер?

– Ни секунды. Я в бога не верю, но молилась за вас.

– А я верю. И тоже молился за тебя. А почему ты сразу не сказала?

Наташа засмеялась, хотела, чтобы вышло язвительно, но помешала боль в затылке:

– Это сейчас был риторический вопрос?

Глущенко вздохнул:"

"– Да, извини.