Женский приговор

Но уже ничего, вчера из больницы выписался.

– Погоди-ка, твоего папу зовут дядя Коля? – вдруг осенило Надежду Георгиевну. – И он любит суп?

– Да-да! Он мне рассказывал, как с вами обедал. Только он думал, что вы его узнали.

– Прости, – вздохнула Надежда Георгиевна, – специфика работы. Вот станешь хулиганить, тогда уж я твоего отца запомню, будь уверен. Передай ему, пожалуйста, привет.

– Передам.

– Но он точно поправляется? Может быть, помощь нужна?

Сережа сказал, что врачи рекомендовали покой, положительные эмоции и больше ничего.

Тут подошел автобус, она села, а Козельский вернулся к товарищам. Надежда Георгиевна смотрела в окно, как он идет, сутулясь, не глядя по сторонам и наступая прямо в лужи. Полы школьного пиджака смешно выглядывают из-под короткой куртки, а угол сумки, дерматинового параллелепипеда с олимпийской символикой, продран, и из него выглядывает уголок толстой тетрадки.

Гопники, значит, на батю напали.

Ничто так не объединяет людей, как общий враг. Даже такие непримиримые идеологические противники, как Наташа и Надежда Георгиевна, забыли разногласия, когда Ирина указала их истинное место в этом спектакле, и прибегли к извечному женскому оружию – презрению. Они здоровались сквозь зубы, не преломляли с судьей хлеба, словом, из кожи вон лезли, чтобы показать свою обиду.

Избрали проверенную тактику русской интеллигенции – оскорбиться и устраниться. Что ж, главная цель достигнута – в процессе они больше не мешают, а дуются пусть сколько хотят.

Ирина понимала, что, если стремишься к цели, обязательно кому-то перейдешь дорогу, всем нравиться невозможно, и что-что, а бабский остракизм переносила очень легко.

Гораздо тяжелее было встречаться взглядом с подсудимым и сквозь напускное спокойствие видеть там свет надежды. Бедняга Кирилл, неужели не понимает, что обречен?

Ирина старалась смотреть поверх голов или в проход, или изучала герб, в общем, использовала разные ухищрения, чтобы не смотреть в глаза ни подсудимому, ни родственникам.