Завтрашний царь. Том 2

 – Как наш, вона, стень сотворить оставил в Изворе! Правым на ликование, неправым на остерёжку!

– Казнь – дело скорое…

Гойчин подумал, что не всегда, но смолчал.

– …а винного с невинным умаешься разбирать, – горячо, гордо баял деружский. Видно было – не первый раз сказывает. – Так молвил нам воевода: силён закон Андархайны! Примите, люди, мой суд! Слово против слова упёрлось – обоих на испытание! Вы тут о плясках ревнуете, вот круг вам, пляшите!

– Умён воевода, – пробормотал Ирша.

Гойчин поёжился:

– А круг весь острыми черепками…

– И кто удаст в поединке, сейчас же вздёрнем на релью.

Воронятам случалось шнырять босовьём по колкому льду, но вприсядку скакать на кучах битых горшков?.. Оба представили, как брызжет и обнажается плоть, как скалятся кости… а за гранью круга – петля. И в ушах звоны струн и безумный бой сердца, и не слышен даже плач бабий…"

"– Оба крепкие были, – точно о дедах, воочию виданных, вёл речь паренёк.

– А Грёма что?

– А Грёма на костыликах пошёл и внуков дождался, плясками славных. Он мой пращур по отчиму. С небес родню похваливает доныне.

– По отчиму, – задумался Гойчин.

– Самого тебя как хвалить будем? – спросил Ирша. – Тоже Грёмой небось?

Мальчишеская сарынь снова стала глумиться:

– У него имя гордое!

– Боярину впору!

– Сапогами красуется, да след лапотный!

– Мечом кличут! Свардом!

– Цыц! – окоротил издёвщиков Ирша.

– Нет, – отрёкся деружский.

Хотел говорить ещё, ибо внемлющий слушатель – масло для языка. Он ещё понятия не имел, как умели слушать мораничи. Но сани ползли вперёд, тропившим надлежала замена. Крикнул межеумок, Свард ударил малым поклоном и побежал, отпущенный, ломать дорогу по целику.

Воронята его проводили глазами.

Вспомнили про Цыплю.

Девочка шла понурясь. Ирша вздохнул:

– Золотом бы от подобных сказов уши завесить…

Она только глянула. Устрашит ли давняя притча, когда в живой памяти смерть любимого брата?

– А я напугался, – сказал Ирша. – Больно-то как, Матерь милостивая! Я бы смог?

Они вышли к упряжке, и дедушка-возчик подсадил Цыплю на оботура. Он скучал по семьянам, оттого чужую внучку баловал как умел.