Вперед в прошлое!

Захрипела и смолкла рация на его поясе, я снял ее, отмечая, что диод, как и на моей разбитой, закрашен маркером — когда она работала, он очень ярко светил.

— Леший, как слышно? — донеслось сквозь помехи.

— Леший мертв. Говорит Зверобой, — откликнулся я. — Прием?

— Слышу тебя, Зверобой. На связи Батя.

— Батя, у меня трехсотый, нужна помощь!

Ответил треск помех, когда он прервался, я спросил:

— Батя, что происходит? Враг отступает?

— Да, сворачивается. Зверобой, оставайся на месте, помощь выехала.

— Не к добру, — прошелестел Илья, закрывая глаза.

По позвоночнику снизу и вверх растеклось холодящее душу дурное предчувствие. Я подобрал флягу, оброненную покойным Лешим, жадно припал к горлышку, хлебнул… Горло обжег спирт. Твою ж! Откашливаясь, я сел рядом с Илюхой, потрепал его за плечо.

— Брат, мы смогли. За нами уже едут.

Я упал на спину, раскинув руки. Доведенное до белого каленья светлое июльское небо. Ни облачка. Ни вороны, ни стрижа — вся живность разлетелась, вспугнутая перестрелкой, или сгинула.

Если слышишь пулю, значит, эта пуля не твоя. Я, конечно, сдохну, как и все. Но — не в этот раз. Пока — жить! Потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. Жи-и-ить! Я еще отхлебнул из фляги — стало благостно и спокойно. И еще глоток. Понемногу отпускало.

Жить!

Минут через пять за нами приехал УАЗик. Выскочил длинный парень, неразборчиво представившись, нервно потряс мою руку. Метнулся к Илюхе, сквозь штаны всадил ему в бедро промедол.

— Ты как, соседство с двухсотым переживешь? — спросил я. — Если посадить тебя спереди, там раненую ногу не…

Водила резко бросил Илью, запрокинул голову.

— Оппушки-воробушки! — И упал на землю, закрывая голову руками.

Все, что я заметил — расчертивший небо инверсионный след… Испугаться я не успел. Вспышка, выжигающая глаза, и…

Меня будто ударили под дых, подбросили над землей, бестелесного и легкого: смотри, мол! И я смотрел, не имея глаз, как красиво поднимается облако ядерного гриба, как деревья вспыхивают факелами и рассыпаются пеплом, как сметает взрывной волной дома заброшенной деревни, где базировались наши.

А потом раз — и темнота небытия, в которой плыл ласковый женский голос, успокаивал, уговаривал. Мама? Как я ни старался, как ни тянулся к нему, не мог уловить смысла — слова уворачивались, будто скользкие рыбины.