Волчья хватка. Волчья хватка – 2

Избы строят на Вещере! Будто век жить собираются! И думают, спрятались, не видать их! Из космоса все видать!

Сирого буквально переполняло то, что он знал и напрямую сказать не мог; эти знания связывали, путали его мысли, и потому он невольно проговаривал фразы, на первый взгляд неуместные.

– А кто за нами из космоса-то смотрит? – добродушно спросил Ражный.

– Ты не рассчитывай надолго! – совсем уж невпопад заявил калик. – Не послушаешь, и весь век – три дня! Мой тебе совет: бери свою Оксану и играй с ней Пир! Ты ведь не Вяхирь, чтоб во имя истины жертвовать…

Он чуть только не сболтнул лишнее, поэтому отвернулся и махнул рукой.

– Возьми в дар, друг душевный. Я твой давний должник.

Тот взглянул на тулуп, помял густую шерсть воротника, и в сумерках показалось, слеза блеснула в глазах:

– Добрый тулуп… Да только не приму.

– От чистого сердца!

– Себе оставь, пригодится… Изба твоя сгорит.

Крадущейся походкой он направился в сторону Урочища и уже через минуту растворился в утренних морозных сумерках.

Ражный тотчас же попытался забыть о калике, ибо стоял на краю ристалища и до турнирного поединка оставались считанные минуты, но в той стороне, где была его сирая вотчина, вдруг взвился белый столб пара, напоминающий ядерный взрыв, и через несколько секунд донесся негромкий и короткий хлопок.

Машинально Ражный сделал несколько шагов и остановился. Слова сирого подтверждались, но он еще не хотел верить и пытался успокоить себя тем, что это треснуло дерево на морозе, а парный гриб – всего лишь обычный туман, встающий на восходе…

Он выхватил из-за пояса топор, вонзил его в дерево и, стащив рубаху, растерся снегом.

Конечно, верить ему, лукавому, следовало бы с большой осторожностью, но Ражный уже не сомневался, что на вече бренки и впрямь определили сжечь его дом, а самого поставить на ветер.

Дом уже горел! А через три дня придет бренка…"

"И только сейчас Ражный вдруг подумал, что давно, с того момента, как привели на Вещеру, судьба его была определена. Доказательством тому было единственное обстоятельство, почему-то раньше никак не затрагивающее сознание: его до сей поры не разорвали на двести семьдесят три части.